When Your Flowers Bloom

— Чего застыла, круглолицая? Урарака подпрыгнула на месте от неожиданности: будто кто за пружину дёрнул. Девушка с трудом оторвала глаза от объектов — или, точнее, одного объекта своих наблюдений, повернувшись к окликнувшему её. Кацуки Бакуго пристально смотрел на неё: таким внимательным, прожигающим взглядом, что Очако сразу же становилось не по себе. Её другу уж куда больше шло его обыденное угрюмое выражение лица, которое Урарака называла «хорошим расположением духа». Но сейчас мысли плыли  куда-то далеко-далеко, за оборот её спины, где стратегию обсуждал Мидория вместе с Тодороки, и первый, очевидно, улыбался, и это было слышно по его голосу, и, кажется, у Очако сейчас сердце станет невесомым и вылетит — если только прикоснуться к нему кончиками пальцев. А Бакуго начал не резко. Так, подумал, а затем как бы невзначай (но на самом деле это было ужасно, отвратительно ужасно важно) спросил: — Нравится костюм Деку, а? — и это, чёрт возьми, было совсем не то, что он хотел спросить. — Что? — Урарака натянуто улыбнулась, тряхнув своими волосами. — Конечно, нет, Бакуго-кун! Точнее… Мм, я хотела сказать, да, он потрясающий. Очако знала, что её эмоции можно было читать по лицу: оно отзеркаливало наизнанку её душу. И упрямо полагала, что в этом они с Кацуки были похожи; хах, боже, его глумливый оскал только сейчас появился на его губах, или он уже давно смотрит на неё с такой усмешкой, будто бы и сам давно догадался, о чём еще не догадалась и сама Урарака? Но Кацуки не сказал ничего такого. Улыбнулся ещё шире. — Порвём их новенькие тряпки в клочья. Пусть подохнут, — оскалился Бакуго, и Очако, чуть успокоившись, улыбнулась ему в ответ, воодушевлённо кивнув и подняв большие пальцы вверх. Им выпала серьёзная пара противников, но и они с Бакуго — вместе, а значит — у них ещё какие шансы на победу в этом спарринге! Даже если Очако Урарака считала себя слабачкой по сравнению с ними. Даже если ей далеко до их уровня. Даже если сражаться с ними почему-то не хочется, ведь весь адреналин от предстоящей битвы уходит в эндорфин, как только она подумает о том, что они будут сражаться наравне — вместе, друг против друга: она против Изуку и своих странных сумбурных, вязких мыслей в голове, не дающих соображать в битве. Даже если Кацуки Бакуго это заметит. Даже если будет кричать ей: «Соберись, идиотка! Где наша ёбаная тактика, которую мы с тобой продумали, блять?». Даже если она до сих пор не хочет признавать очевидного. — Выдвигайтесь на стартовые позиции. Урарака глубоко выдохнула. Пора! Она должна показать, на что она способна! Очако стремительно двинулась к другому концу тренировочной площадки, на ходу разминая пальцы; и Кацуки шёл за ней следом, медленно, растягивая каждый широкий шаг и пряча глаза за отросшей колючей чёлкой — а сам незаметно сверля ей спину. Эту битву он проиграл заранее. Чёртова круглолицая. Он сплюнул. Они — друг напротив друга. Урарака желает удачи — противникам, тебя огрели по голове, дура? (а если нет, то сейчас не преминут возможностью). Она всегда такая. Бакуго рефлекторно поправляет ворот костюма, когда Деку тоже прихорашивается — ему же не показалось, да? Дурацкий Деку с этими несуразными веснушками, фальшивой улыбкой и наигранной самоотверженностью. Он, блять, никому не может понравиться, тем более — Урараке, она же разумная; Очако, ты же думаешь головой, правда? Урарака смотрит на него, спрашивает, всё ли в порядке, но Бакуго отмахивается — мол, отстань, помни про нашу стратегию, что мы придумали, про нас помни, дура, слышишь? А ты всё равно будешь думать о Деку. Просто Бакуго знает. Поэтому в первом заходе они проигрывают. Во втором дела идут не гладко и не шибко, и ребята, уже выдохшись, пытаются всеми силами обездвижить противников. Бакуго предполагал, что так получится, и это был определенно наихудший исход событий — один на одного. Он-то справится, Кацуки сильный, и плевать на силы двух героев с золотыми удачливыми задницами; вот только Очако не золотая, зато Деку проигрывает вполне удачно. Кацуки успевал наблюдать за ними краем глаза, потому как, ему, собственно, всё равно на двумордого, который всеми силами пытался не отвлекать Бакуго от собственной схватки — а Кацуки сдуру до адской боли в кистях заряжал ему в шрамированную морду — лишь бы отловить ещё взгляд в сторону. И Бакуго бесился. Мидория строил из себя благородного, очевидно поддаваясь девушке; интересно, принимает ли она этот бой за чистую монету? Урарака подступается к нему, пытается манипулировать кусками земли, которые с каждым разом все сильнее рушил Бакуго, а Тодороки морозил поспешно. Она летит на него со всей скорости и одновременно заторможенно, потому что Кацуки видит картинку в чёрно-белом кино по кадре в секунду: как она старается изо всех сил, и как надменно смотрит на неё Изуку, не давая ей никаких шансов своей глупой игрой в поддавки. А Бакуго так не делал. Тогда, на фестивале; Кацуки всегда бился по-серьёзному. И сейчас тоже. Бакуго серьёзен, а Очако всё равно летит к сдохни-уже-лицемер Мидории, и Деку бьёт в первый раз наотмашь. Так, что Очако попадает под удар. Но Бакуго пугает не то, что она сейчас катится по располосанной земле, избитая и выдохшаяся; а то, что она могла уклониться, но не стала. Битву остановили. Они заведомо проиграли. Будто бы Кацуки не знал это еще с самого начала.

***

После практической подготовки в больничном крыле пустовало — хорошенько досталось только одной Очако, и та вынуждена была ненадолго слечь. Бакуго еще задержал Айзава, чтобы отсчитать его за его вспыльчивый темперамент и дать пару дерьмовых наставлений — по мнению Кацуки, в общем, что и повторялось регулярно. После длительных нравоучений Кацуки, не медля, поспешил к Исцеляющей девочке; он не успокоился бы, пока не оценил ее состояние и не сказал пару ласковых насчет ее боя. И, твою мать, он совсем не обрадовался, когда увидел, как прямо навстречу ему по коридору идет эта веснушчатая рожа, которую Бакуго хотел подорвать вот прямо здесь и сейчас. — Ох, ты тоже к Урараке-тян, да? — спросил его Изуку, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я первый к ней пришел. Свали нахуй отсюда, меньше всего ей сейчас захочется видеть того, кто отправил ее сюда, — ибо какого черта Бакуго должен мириться с этим ублюдком. Мидория, конечно же, вел себя так, словно оглох персонально для слов Бакуго. Он улыбнулся одной из своих отвратительных улыбок и выдал: — Я пришел, чтобы извиниться. Я рассчитывал удар так, чтобы она точно смогла сделать блок, и мне правда очень жаль, что так полу… — Заткнись, — выплюнул Кацуки. — Это так мерзко звучит, знаешь. Кацуки толкнул его рукой в грудь, отгораживая от двери. Изуку отошел и, отвернувшись, сказал: — Хорошо, Каччан. Я понимаю, что ты тоже волнуешься за нее. Зайду позже. Бакуго стиснул ручку двери. Ебаный задрот — он всегда так пасует, а потом каким-то местом оказывается впереди него, и снова побеждает, обманывая Кацуки. Подлец. И почему Урарака не замечает очевидного? В палате стояла приятная прохлада. Очако, на вид уставшая, повернула голову к двери; в ее глазах блеснула какая-то странная надежда, которая сразу же потухла при виде Бакуго. И Кацуки не слепой. Он заметил. — Бакуго-кун, — Урарака улыбнулась, стремясь вернуть себе привычное оптимистичное настроение. — Как прошла твоя битва с Тодороки? Она никогда не думала о себе. Бакуго подошел ближе, садясь рядом с ней и смотря на нее испытующим взглядом. Урарака немного приподнялась на койке. Даже такая — побитая и потрепанная, с синяками и ссадинами — она была прекрасна. Солнце игралось с ее волосами, и каштановые пряди отливали золотом. Кацуки не хотел смотреть ей в глаза; он обвел глазами ее круглые плечи. — Не лучше твоей, круглолицая. Я проиграл, — ответил Кацуки. — Ты как? — вырвалось у него почти что отчаянно. — Все хорошо, ушибы несерьезные. Уже скоро могу пойти домой, — ответила Очако непринужденно. — Правда, снова буду домашнее задание допоздна делать. Эх, не повезло, — она усмехнулась и поправила волосы. Волновалась по каким-то пустякам. — Почему не увернулась в конце? Ты могла это сделать! — как-то болезненно спросил Кацуки — он не мог молчать об этом. Урарака судорожно вздохнула. Бакуго посмотрел на Очако — он очень хорошо изучил ее (и его пугала собственная внимательность) — она как-то виновато скосила большие карие глаза. — Просто задумалась. Нужно быть внимательнее в следующий раз. Деку-кун все-таки очень сильный, — произнесла она тихо, и ее щеки слегка зарумянились. — Ты можешь стать сильнее, дура, — вспыхнул Кацуки. — Он и рядом с тобой не стоял. — Ч-что? — удивилась Урарака, посмеиваясь. — Что ты такое говоришь? Я слабая. Намного слабее него. — Это не так! — рыкнул Бакуго. — Ты… Сильная. Смелая. Честная — в отличие от него, ты всегда была искренней, Урарака! Так почему же ты равняешься на него? Смотришь на него? Думаешь о нем? Кацуки не договорил. Он заметил в уголке ее розовых губ алые капли. Бакуго придвинулся поближе, протянул к ней руку, дотрагиваясь до ее кожи — и, наверное, в первый раз обжегся сильнее, чем от своей взрывной причуды. — У тебя кровь, — непривычно обеспокоенно сказал он. Очако, смутившись, ойкнула и тут же отпрянула от него, прикрывая рот ладонью. — Это просто… Это… — залепетала она, а затем резко зашлась в хриплом кашле. Ее тело крупно трясло, и Кацуки заметил между ее пальцев нечто желто-белое. Лепесток. Бакуго помог ей, несильно похлопав по спине, и Очако откашляла еще несколько лепестков, которые уже не умещались в ее руках — нежные крылья цветов упали на белую больничную простыню, окропляя ее кровью. Кацуки не мог поверить своим глазам; он думал, что цветочная болезнь — это сказки для несчастных влюбленных. — Прости. Я не хотела, чтобы ты знал… — дрожащим голосом сказала Урарака, поспешно сгребая все лепестки себе и пряча их. Кацуки чувствовал, как у него сдавливает ребра. — Это из-за него? — тихо спросил Бакуго, и Урарака медленно качнула головой. — Давно? — Н-не знаю, наверное, месяц… Только, прошу, не говори ему! — взмолилась девушка, обхватив его руки, и Бакуго подчёркнуто отстраненно произнес: — Больно надо. Чертов задрот. И как ты только могла… Он стиснул зубы. Кацуки догадывался, но ему почему-то до последнего не хотелось верить, что Очако серьезно — а она не просто серьезно, она отчаянно влюбилась. И не в кого-то другого (почему, блять, не в Бакуго Кацуки), а именно в человека, который недостоин ее по всем его меркам. — Это гибискус, — голос Очако звучал немного мечтательно. Она сжимала в пальцах лепесток. — Он символизирует доброту, мягкость и благородство. В палату ворвался легкий ветер и вырвал из ее пальцев цветок, унося его витиеватым танцем дальше и дальше. Бакуго смотрел на него и думал: он тоже может быть и добрым, и мягким, и благородным — уж поблагороднее, чем Деку, если бы только Очако сейчас думала о нем. Но она не думала. Кацуки заметил, как она заплакала, и он прижал ее к себе. Гребанная сказка стала его кошмаром, претворившись в реальность. Когда Бакуго проснулся на следующее утро, кошмар не закончился. На улице цвела сакура, и у всех людей было весенне-приятное настроение, но только не у Кацуки. В школе он и раньше замечал, что Урарака его не слушала, часто оглядывалась куда-то и забывала простейший материал, который им преподавали на уроках. Она сидела за партой, накручивала на палец мягкие волосы, и поглядывала на Изуку, веря, что тот не видит. А Бакуго смотрел на нее и проклинал весь чертов мир, который сговорился сойтись на дурацком Мидории. Добрый. Их одноклассники часто подходили к Изуку, чтобы узнать у задрота то или иное решение задачи, и Бакуго знал, что тот никогда не отказывал. Мягкий. Изуку, конечно, никогда и не помышлял никому грубить. Благородный. А вот благородным он ни разу не был. Благородные в поддавки не играют, чтобы все равно смухлевать и выиграть. Но цветки Очако почему-то утверждали обратное, и Кацуки на последнем уроке видел, как она отлучалась в туалет, чуть сгибаясь и еле дождавшись разрешения сенсея. Айзава, если даже и подметил что необычное, никак это не прокомментировал. Кацуки вздохнул и положил голову на руки, утыкаясь ей в парту. Бесполезно. Урарака так никогда и не решится сделать первый шаг, но иначе она точно подохнет в скором времени. Кацуки сжал руки в кулаки. Очако такая глупая. Бакуго не мог уснуть, думая об этом целую ночь. А еще о том, что она безумно красивая. И ее расцветающие цветы, пусть и не в его честь — тоже. После уроков Кацуки первый раз позвал ее прогуляться вечером, и он, конечно, отгонял от себя мысли, что это могло бы быть их свидание, если бы не одно колкое «но» — оно было односторонним. Урарака согласилась, удивившись; впрочем, особо радостной она не выглядела, когда Бакуго сказал, что им нужно серьёзно поговорить. — У кинотеатра в семь, — железно заявил он, и в назначенное время уже ждал девушку, от нервов блуждая туда-сюда по тротуару. Он не смотрел вперед, а потому, врезавшись в каких-то прохожих, которым не посчастливилось встать на пути Бакуго, демонстрировал им свой щедрый матерный запас. — Бакуго-кун! — ему навстречу бежала девушка в легком розовом платье и с маленькой сумочкой на цепочке. Ее образ выглядел нежно — она будто сочеталась с весной в Токио и сливалась со стройными рядами сакуры. Очако махала ему рукой и улыбалась. В другой ее руке был зажат носовой платок. — Ты опоздала, — пробурчал Кацуки; на самом деле, не особо-то он и был зол на девушку за это, а Урарака легко толкнула его в бок, дразнясь. — Всего пять минут! Бакуго пожал плечами и повел ее к парку. Вечером людей было предостаточно, и Кацуки сразу же потянул Урараку подальше от толпы, ведя ее вдоль лавочек, фонтанов и аккуратных кустов; Очако внезапно остановилась и дернула его у прилавка со сладостями. Урарака уговорила Кацуки купить им по моти — и, хоть Бакуго и не любил сладкое, он согласился. Десерт таял во рту, но Кацуки не спешил его есть — он поглядывал на девушку, которая шла рядом с ним, счастливо поедая сладость (по ее виду и не скажешь, что она смертельно больна); Бакуго не мог отвести от нее глаз. Ее парящая, невесомая походка манила его за собой, и он поддавался ее чарам, забывая, что ведущим должен быть он. Он терял свое лидерство. И он бы никогда не признал, но рядом с ней он чувствовал себя слабым. Тонкие ветки вплелись в резной мост, и водная гладь блестела, отражая зарождающуюся, еще бледную луну. Голоса людей остались позади, и Очако, остановившись, спросила: — Так о чем ты хотел поговорить? Иллюзии Бакуго лопнули, как мыльный пузырь. Пора было возвращаться в мерзкую сказку с лепестками, Деку и ее чертовой проблемой. Бакуго облокотился на парапет, уставившись вниз. Его отражение пошло рябью. Урарака закашляла. — Ты знаешь, о чем. Так и не собираешься ничего предпринимать? Собралась сдохнуть во имя любви к этому… — он сделал паузу. — Деку? Урарака застыла и похлопала своими ресницами — оставшийся цветной шарик моти сполз по палочке, скользнул по ее пальцам и сиротливо упал на деревянный помост. — Чт-то ты… У меня нет шансов, — возразила девушка. Кацуки вручил ей свою сладость, которую оставил практически нетронутой. — Есть, — жестко сказал он. — Ты бы никогда не решилась на первый шаг, круглолицая, поэтому я все сделал за тебя. Очако с недоверием взяла у него моти и подозрительно покосилась на Кацуки. — О чем ты? — осторожно спросила она. — Я подкинул ему сегодня записку в шкафчик от «тайной поклонницы», сечешь? У вас на завтра встреча за академией после уроков. Очако покраснела, замахав руками: — Он же примет это за шутку и не придет! — Это, блять, Деку. Я слишком хорошо знаю его. Он придет. Бакуго запустил руку в волосы. — Ты сможешь, поняла? Не просри этот шанс. Кацуки не собирался терять ее из-за чертового Деку. А Урарака решительно смотрела на него, кивнув — она встала в свою боевую стойку, будто говоря: «да, я готова сразиться!». И Бакуго в этом бою не участвует, но он снова проигрывает. Проигрыш входит в привычку. — Спасибо тебе, Бакуго-кун! Ты такой хороший друг! — засияла девушка, без спроса налетая на него с объятиями, и мир снова исчез на короткие мгновения, пока она была рядом. Бакуго хотел бы забыться в нем и больше не возвращаться к ее цветочной сказке. На следующий день в академии в воздухе витало небывалое напряжение. Чувства Бакуго обострились, и, отделившись от всех, он отчётливо внимал всему тому, что происходило в классе. — Ого, Мидория, да ты у нас популярен! — кричал Киришима, похлопывая Изуку по плечу и с интересом разглядывая что-то у него в руках. — Д-думаю, это не совсем так, — выдохнул Изуку, весь красный от смущения. — Везёт ему, мне бы кто написал такое, — с завистью протянул Каминари, и Минеда активно поддержал его. Девчонки из их класса тоже с любопытством совали свои носы к Изуку; только Урарака сидела в сторонке, изредка нервно косясь на Бакуго. Ловя его ответный уверенный взгляд, она успокаивалась и морально готовилась к встрече. Кацуки было тошно. Особенно от глупого лица Изуку, который тоже заметно волновался. Уроки тянулись жутко медленно, и Бакуго ни на чем не мог сосредоточиться. Учителя редко делали ему замечания по поводу его сосредоточенности и концентрации, но сегодня все определенно шло наперекосяк. К концу учебного дня все ребята быстро выбежали из класса со звонком; дольше всего собирались Кацуки и Урарака. Когда они остались совсем одни в кабинете, Очако накинула свой рюкзак и подошла к Кацуки. Девушка дрожала. — Что, если он откажет мне? — тихо спросила она, прижав руки к груди. — Что мне тогда делать? Я так боюсь… Кацуки встал напротив ее и осторожно заключил ее холодные от волнения ладони в свои. — Все хорошо. Ты сильная. Он не сказал ей, что делать, если Деку откажет — ну, хотя бы потому, что этот идиот просто не мог ей отказать, иначе Бакуго клянётся: он точно убьет его. Он сказал ей только самые главные слова. И так хотел бы остаться с ней подольше. Ее холод успокаивал его горячее сердце, которое не находило себе покоя рядом с девушкой. Но внутри Урараки — чертов цветущий сад, и Кацуки не мог допустить, чтобы он распустился окончательно и умер. — Иди. Пусть этот недоумок только посмеет отказать тебе, — Кацуки усмехнулся, но вышло как-то криво. Впрочем, Очако уже отвернулась. Она застыла у двери. — Смотри на меня, Бакуго-кун. Мы будем у окна. Она вышла. — Я всегда смотрю на тебя, — прошептал он. Кацуки схватил сумку, бросился прочь — в коридор. Идеальный угол обзора находился несколько дальше. Он прислонился к прохладному стеклу, охлаждая разгоряченный разум. На заднем дворе академии распустилась сакура. Ее розовые цветы устлали землю, а ветки впились в голубое небо, отдавая ему свои зелёные листья. Тихо. Там — ничего не слышно. Кацуки водил пальцами по окну — внизу уже стоял Деку, и, как только к нему подошла хрупкая фигура девушки, его сердце пропустило удар. Мидория размахивает руками и краснеет. Урарака что-то пытается ему объяснить. Она склоняется. Изуку подходит к ней. Урарака подскакивает и хватает его за руку, а Изуку не знает, куда себя деть от смущения. Их эмоции легко читаемы. Бакуго не ошибся: Изуку не отказал. Внезапно ему стало дико душно. В груди сдавило, и что-то заскребло по нему прямо изнутри. Бакуго отшатнулся от окна и закашлялся. Блять. Урарака обнимает Мидорию и краем глаза смотрит вверх, но Кацуки нет на условленном месте. Она набирает ему сообщение с коротким «спасибо». Бакуго забежал в пустой туалет, смотря на себя в зеркало. Он тяжело, хрипло дышал. Включил воду. Промыл рот. Снова откашлялся; в руках — кровавые, мертвые лепестки. Кажется, это был желтый тюльпан. Он сгнивал изнутри. Кацуки сплюнул и бросил лепестки на пол, сдавливая ботинком, стирая их в мелкое крошево. Стараясь стоптать свои чувства, которые убивали его вживую. Ему пришло сообщение — от Урараки. Кацуки посмотрел на экран, и на его измученном лице проскользнула полуулыбка. Он набрал ей в ответ: «Ты все еще должна мне одно моти».