Не видеть, но чувствовать

      – Что это?       Салли, только что зашедший в комнату – без стука, точно зная, что тот, кто ему нужен, обязательно находится внутри и злиться на него за спешку и невоспитанность уж точно не будет, – вздрагивает от раздавшегося ближе, чем он мог предложить, знакомого голоса и замирает на месте, точно окаменев, незаметно для себя задерживая дыхание. Нашарив взглядом Ларри, который заинтересовано выглядывает из-за своего мольберта, красуясь разводами голубой краски на щеке, прямо под родинкой, Сал выдыхает, краем глаза успевая заметить позабавленную поведением друга улыбку. Салли, медля с долю секунды, сжимает в пальцах сложенный вдвое исписанный тетрадный лист, – тот самый предмет, о котором только что спросил Ларри, – стараясь утихомирить ноющую вязкую боль под сердцем, которая совсем некстати решает вновь оккупировать грудную клетку мальчишки, хотя тому успело показаться, что с нею он смог расправиться хотя бы на ближайший час. Видимо, ошибся: у жизни и боли на него всегда свои особенные планы.       – Письмо. Маме, – односложно роняет Сал, незаметно шаркая подошвой кед по ковру. Его рассеянный взгляд наконец фокусируется на немигающих глазах Ларри, который словно каждым миллиметром тела неотрывно следит за поведением вошедшего, навострив и слух, и зрение – словом, все доступные ему органы чувств. Пальцы Салли соскальзывают с металлической ручки, дверь за ним издевательски медленно, со скрипом, действующим на нервы, захлопывается, и парень, с шумом втянув воздух через нос, откидывается назад, опираясь спиной на деревянную поверхность. Выдыхает. – Пришёл попросить зажигалку. Хочу сжечь это.       Ларри, мимолётно вскинув брови, шумно вздыхает и, взъерошив копну густых волос, скребёт шею окрашенными в обсидианово-чёрный цвет ногтями, которые неизбежно привлекают чужое внимание, заинтересовывая своей правильной подчёркнутой формой. Пару дней назад Сал после чертовски раздражающего ночного бреда в два часа ночи не мог расслабиться и вновь забыться сном, а потому он, недолго думая, завалился к и без того не спавшему Ларри, чей мозг был охвачен полётом возбуждённой фантазии и приказывал своему хозяину творить. Салли, чтобы поржать и отвлечься, прихватил с собой пару бутыльков лака, которого у него имеется в не особо большом количестве, но на «чисто по приколу» вполне хватает, и в итоге после часового корпения над ногтями, позабыв и о кошмарах, и о картинах, оба парня сделали вывод, что конечный результат пришёлся им по нраву, так что вполне возможно, что лаку не придётся долго стоять без дела. Может быть, отстранённо размышляет Салли, поддавшийся потоку сумбурных мыслей, они занимаются глупостями, тратят время на нечто неважное, по-детски наивное, пока все вокруг ломают голову, во что бы такое вляпаться, чтобы след от их подошвы остался в мировой истории на подольше. Может быть, радость, которую они вдвоём испытывают, и боль, которую переживают порознь, обратятся прахом и потеряют всякий смысл, ведь даже если после смерти есть что-то ещё, а их реальность – это на самом-то деле лишь демо-версия симулятора жизни, даже если так, их дальнейший путь будет совсем другим и им не придётся вспоминать о том, как когда-то Ларри случайно проехался кисточкой по протезу Сала и извозил светлую поцарапанную поверхность в чёрном лаке, а после смотрел на него страшными глазами, боясь реакции друга, до тех пор, пока Салли не скатился с кровати от неудержимого хохота. А может быть, со смертью приходит конец, и тогда и вовсе нет никакого смысла ни в его переживаниях, ни в добрых ларриных глазах, ни в чернильных кляксах на дурацкой бумажке, жалостно хрустящей меж пальцами Салли. Может быть. Только вот одно выражение лица Ларри, само его существование кричит: забей, нахрен, болт, чувак. И Сал забивает, потому что, чёрт: у вас что, есть аргументы получше?       Мельком оглянувшись, вспоминая, где в последний раз видел свою зажигалку, Ларри без слов откапывает её из-под завала одежды и прочей лабуды неизвестного происхождения. Салли берёт в руку протянутую зажигалку, стискивает её в кулаке и вновь чувствует, как шоколадно-карамельный взгляд Ларри касается его протеза, мягко и обеспокоено, словно прикосновение ворса, согретого теплом чужого тела, отчего кожу на лице мучают локальные фантомные покалывания; Салли даже слегка страшно: парень чувствует себя беззащитным, когда Ларри выказывает своё беспокойство о нём. Признаться честно, Салли успел привыкнуть к тому, что люди видят в его лице – в его протезе – два трудно определяемых фактора, которые, как им кажется, влияют и на самого Салли, и на его окружение: «тайну» и «страх», тесно сплетённые воедино, точно две не прекращающие хаотично разрастаться лозы, неуправляемые, дикие. Люди не знают, чего ожидать от Салли, и в каком-то плане ему даже на руку подобный расклад, но вот только Ларри хорошо, чертовски хорошо успел изучить мальчишку за ничтожно малый срок, и в его присутствии Салли сам чувствует себя раскрытой книгой, но не обычной – написанной шрифтом Брайля.       – Сал?       Ларри не видит, но чувствует: плотно сомкнутая линия губ, испещрённая шрамами, искривляется, желваки интенсивно заходятся в движении, и напряжение в челюсти причиняет отрезвляющую боль; но Салли выдыхает, и вместе с воздухом выпускает из лёгких яд, долгое время накапливавшийся в организме, облеплявший внутренние стенки и разносивший с кровью до самых мелких капилляров жестокую беспощадную ненависть к самому себе – к себе, потому что никогда в жизни Салли не сможет винить хоть в чём-то, в мелочи или в крупной беде, кого-то ещё, помимо себя самого. Ларри невесомо, лишь кончиками пальцев касается угловатого плеча. Взгляд льдисто-голубых глаз оживает, теплеет, словно подсвеченный изнутри солнечным лучом, и Ларри, на мгновение прищурившись, думает, что по его лицу прыгают солнечные зайчики – и всё из-за внутреннего света, который вдруг решает поиграться с горстью сотворённых изо льда кристаллов, окаймляющих чужой зрачок. Глаза прячутся за прикрытыми веками: улыбается. По-честному, без притворства, без желания заверить, мол, не, бро, я в порядке, не парься, а расслабленно и доверительно, ведь никто другой, кроме них двоих, не почувствует, как улыбается Салли Фишер, когда сердце наконец встаёт на своё место и вся грудная клетка в один момент перестаёт терзаться болью.       Ларри, прикусив язык, пытается умерить пыл нелепого счастья, которое само собой возникает под рёбрами, мешает внутренним органам нормально функционировать, упрямо подкатывая к горлу и затрудняя дыхание, – того и гляди задушит ненароком; Ларри улыбается, отчего на щеках у него появляются отчётливые привлекательные ямочки, совсем как Лизины, придающие его лицу теплоты и сердечности, которые служат лучшей заменой для привычной излишне хмурой морщинки между бровями. Салли ловит себя на очередной глупой, детской мысли, случайной, но меткой, заставляющей сердце ухнуть в пятки, сделать неслабый кульбит и застрять в глотке, норовя миновать решётку из плотно сомкнутых зубов, выскользнуть наружу и прыгнуть в чужие горячие руки, чтобы показать себя, свою истинную натуру, пылающую и пульсирующую; кровь бьёт набатом в ушах: Ларри красивый.       – Ты улыбаешься, – произносит Ларри, больше для себя, просто чтобы озвучить незамысловатый факт, который вызывает у него тихое, скромное, но рвущееся наружу ликование: он не прогадал, снова попал в точку, он действительно расшифровал мудрёный код от сейфа, где пылились и ждали своего часа эмоции Салли.       Салли скованно урывисто кивает, тряся растрёпанными хвостами.       Ларри меняется в лице, цепляясь за плечи Сала крепче, уже обеими руками.       – И плачешь, – сипит Ларри, удивлённо моргая. – Чёрт, мужик...       Ларри без промедления утягивает Сала в медвежьи неуклюжие объятия, чувствуя, как сладостно-болезненно упирается жёсткий протез в выпирающие рёбра, кладёт ладонь на чужой затылок, прикасаясь к пушащимся мягким волосам, перебирая пальцами воздух, неосознанно – из-за нервов – выстукивая привязавшуюся с утра мелодию. Чувство, какое-то особенное и чрезвычайно важное, что-то, чему Ларри пока не может дать название, вытягивается, натягивается струной и впивается в мышечные ткани, стискивает печень, селезёнку, сердце и, кажется, скоро начнёт дробить кости, но одна спонтанная мысль, заплутавшая в голове, награждает направленным ударом тока, пронизывающим всё тело: это не только его чувства. Салли, сжавшийся в ларриных руках, тоже замешан в цирковом представлении, которое, не сговариваясь, решили устроить их души.       – …сегодня её день рождения.       Трудноразборчивый голос Сала заставляет Ларри вынырнуть из не имеющих конца, края и дна размышлений и проникнуться мелкой неуловимой дрожью: он хорошо знает, каково это – видеть на календаре дату и понимать, что прошёл ещё один год, а поздравлять в злосчастный, не выходящий из памяти день больше некого.       Ларри треплет всклоченную чёлку Сала и кладёт подбородок на его голову, прикрывая глаза, тихо окликивает его:       – Эй, чел?       Салли вошкается, давая понять, что слышит.       – Пошли. Поздравим миссис Фишер.       Глядя на колыхающиеся языки пламени, которые беспощадно, клетка за клеткой, буква за буквой, поедают пропитанную чернилами и солёными слезами бумагу, Салли морщится от неукротимой боли. Ларри не видит его лица – не может видеть, как если бы он потерял зрение и перед глазами стояла чёрная непроницаемая стена, пробиться сквозь которую не было ни малейшего шанса, но именно поэтому – из-за отсутствия шансов и наличия насмешек со стороны судьбы, мол, ха, а с этим ты что собираешься делать, малец? – Ларри находит обходные пути и лазейки: например, мимолётные касания, тембр голоса и чужое сердцебиение – которые позволяют безошибочно угадывать, что творится в уникальной голове Салли Фишера.       Обнимая острые плечи приходящего в себя Сала, Ларри думает: чёрт.       Это ведь только начало.