Severitus

— Вы меня накажите? — где-то далеко прозвучал вопрос, пока я отходил от жуткого зрелища — кладбища зелий в моей лаборатории. Все разбиты. До единого. Все смешалось в однородную массу. Нужно не забыть поблагодарить Мерлина, за то что они просто испортились, а не взорвались. — Этот шкаф...Он просто упал. Я пытался его словить...— опять этот голос. В чем дело? Выйдя из ступора, я посмотрел на стену, в которую вжался десятилетний мальчишка. Вот он, источник нагло влезающего в сознание голоса. Словно на расстреле, — подумал я и возможно бы ухмыльнулся такой забавности, если бы ситуация была более благоприятной. — Черт бы тебя побрал! — кричу я, почувствовав, как вся кровь с побледневшего лица уходит в руки, которыми я непременно придушу этого маленького щенка. — Какого черта ты делал тут?! Как он мог сам упасть?! — в какой-то момент я перестал себя контролировать, подлетел к нему, совсем не предполагая, ударю ли, или просто запугаю. Мой вид заставил его вжаться в стену еще сильней, и вопреки невозможному, мне казалось, что он просочится сквозь кирпичи, словно призрак. — Черт! — выкидываю я в сторону. Уж слишком много «черт» я замечаю в своей речи...Спокойно, Северус, это просто ребенок. — ТЫ МОГ ПОСТРАДАТЬ! — сказал я спокойно, и Гарри вздрогнул. Он смотрел на меня абсолютно пустым взглядом, едва ли справляясь с тем, чтобы стоять ровно и не опустится по стенке вниз. По-видимому, ответа ожидать и подавно не стоило. — Черт... — шепчу я, смотря как грязная фиолетовая жидкость течет к моим ногам. Я вновь подхожу к нему, с присущей грубостью хватаю его за руку и отдираю от стены, в ту же секунду выталкивая из помещения. Либо я не сумел рассчитать силу, либо Гарри не ожидал...Но он упал. Мало того, умудрился удариться головой о перила лестницы. Я впервые услышал от него намек на грядущее рыдание. По крайней мере, мне так показалось...Невероятная ирония, но это было больше похоже на хмыканье новорожденного щенка. Очень сдержанное хмыканье. Вместо того, чтобы как-то успокоить его, — Еще чего! — я одним резким движением поставил его на ноги и прорычал прямо в лицо: — Не смей ныть! В тот момент мне ясно показалось, что он задержал дыхание. Нет. Нужно держать себя в руках. Нужно спокойно все выяснить. В спокойной обстановке. Именно поэтому я повел его в свою спальню, что находилась ближе всего. Как только за нами хряпнула дверь, мои мысли посетили жуткие картины. Этот ребенок действительно мог пострадать. Его кожу могло разъесть, дотронься бы он до смеси из лекарств, что вперемешку вполне может оказаться ядом. Или же, попади в какое-то особо нежное вещество капля зелья, с несочетаемым с ним ингредиентом. Взрыв. В конце концов, его банально могло придавить тем тяжелым шкафом! Поймать он хотел, о чем он только думал?! Я сделал глубокий вдох, посмотрев на неловко стоящего посредине комнаты мальчика и, на выдохе, угрожающе приблизился к нему. Грубо подвел его к кровати за плечи и усадил. Все мое тело мелко дрожало от охватившей меня ярости...На себя, что не уследил за этим идиотом. На этого идиота, что в любой подходящий момент может найти проблемы на свой... Я не хотел ничего выяснять. Мне было достаточно, что он цел и здоров. А это значит, что я беспрепятственно могу устроить ему незабываемую встрепку. В мыслях все: от банальной ладони, до изящных розг. Но я оказался на удивление терпелив. — Зачем. Ты зашел. В мою. Лабораторию. — негромко проговорил я, нависая над ним. Его хрупкое тело застыло, он боялся пошевелиться и если бы я дотронулся до него, мои пальцы непременно бы почувствовали не нежное детское плечо, а гранитный памятник. Будет ли он такой каменный, когда я в двадцатый раз хлестну его ремнем?! Спокойно, Северус. Не время. — Мне было интересно. — слышу я тихое признание напуганным голосом, — Вы запрещали мне ходить туда. И я подумал...Если бы вы не узнали... — Как видишь, я узнал! — прерываю я его, хотя прекрасно понимаю, как тяжело ему дается говорить, — И не только узнал, Гарри, увидел! Ладно бы ты просто зашел...Просто нарушил бы мой запрет...Но ты так наивно подвергнул себя опасности! — сейчас мой тон сменился на обычную манеру отчитывания. — Каким образом ты опрокинул шкаф?! — ставлю четкий вопрос. Гарри в это раз не медлит, хотя на его лице виднеется невероятное раскаяние, словно следующие его слова — последние слова перед казнью. — Я хотел достать розовое...розовую банку. Просто посмотреть. Я потянулся, потом залез и... — я снова прервал его, слегка вытянув руку вперед. Все предельно ясно. Кроме одного... — Как ты сумел не упасть вместе с ним, и при этом придержать шкаф? — нотки злости возвращались в мой голос с каждым словом, стоило мне только вспомнить об этом проклятом шкафе. Он закусил губу, быстро опустив голову. Это почему-то заставило меня напрячься. — Гарри? — он мотает головой в стороны, уверенно отказываясь от ответа. Мне это не понравилось. Я с силой сжал зубы и решил увидеть все самолично. Протянув руку, приподнял его голову за подбородок. Вышло немного грубей, чем планировалось. Я заглянул в его стеклянные глаза и осторожно скользнул в чужие мысли. Вот, нужная картинка. С замеревшим сердцем наблюдаю за тем, как мальчишка не может достать понравившуюся розовую емкость, затем ставит ногу на первую полку и карабкается вверх. Перевес берет верх над стойким шкафом, он крениться вперед, а Гарри чудом спасается от его объятий, отскакивая в сторону и прижавшись к полу. С продолжительным писком закрывает уши ладонями, чтобы спастись от ужасного грохота стекла, отзвук которого побуждал для него самые неприятные предвкушения. С чувством осознания, я было хотел покинуть голову сына, но тут лежащий на полу заскулил и схватился за бедро, на которое он и приземлился с достаточной высоты... «И что это было?» — намереваюсь спросить я, все таки покинув воспоминание и стараясь не обращать внимание на огромные слезы на лице Гарри. Он вот-вот не сдержится. Он сейчас заноет, жалко и отчаянно, но пока что капли на его щеках выглядят довольно искусственно. — Ты не ловил шкаф. — бормочу я, все еще не понимая, почему такая мелочь привлекла мое внимание. Верно...Он солгал мне. Солгал, что пытался исправить ситуацию, когда на самом деле просто физически не мог этого сделать. Солгал, чтобы... — Я не хотел, чтобы ты сильно злился, — всхлипывая, произносит он, наблюдая за мной, словно за хищником, с которым столкнулся лицом к лицу. Его губы дрожат. Я игнорирую. О да, это еще как поменяло дело. Я вовсе не сильно злюсь. Мой сын ведь храбрец, герой. Пытался остановить падение, рискуя собственной жизнью. Но чтобы там не думал сейчас Гарри, увиденная мною правда не может усугубить ситуацию. Если только не обращать внимание на вранье. Это мелочь, мелочь во благо, хоть и частично во свое...Но если он солгал один раз, он наврет и еще. А я принципиально не могу терпеть лжецов. Вспомнив одну маленькую деталь из воспоминания, я решил продолжить свой допрос, уже напрочь игнорируя неуловимое желание ощутить прижатого к коленям ребенка. Меня не растрогают его слезы. Он, черт его возьми, невероятно облажался! Одна единственная глупость, сравнительно с десятью! — Что у тебя болит? — спрашиваю. — Ничего. — он ответил слишком быстро. Наверное, это и выдало его. — Что ж...— вкрадчиво продолжаю, — Раз уж «ничего», тогда тебя ждет 30 ударов вот этим прекрасным предметом по левому бедру. — я постучал пальцем по ремню на своих брюках, наблюдая за вкрай перепугавшемся ребенком. — Можно по правому? — тоненьким голоском произносит он, поднимая свой невинный взгляд. Я вне себя. — Не будет никаких 30-ти ударов, Гарри! Почему ты не сказал мне, что у тебя болит бедро?! Снова опускает взгляд. Понятно. Он прекрасно знает, что я переживаю в первую очередь о его здоровье...А уж потом потеря годового запаса зелий. И бью я его тоже, в первую очередь, за риск здоровья. — Вот что, ты...— на языке вертелись грубые слова о том, на сколько я ненавижу вранье и что не потерплю любой лжи в своем доме. Тем более от Гарри. Но, вместо этого, я с раздражением приказал ему приспустить брюки на ушибленном месте. — Я просто посмотрю, — заверил я его. Но он все равно без охоты доверил мне травмированное бедро. И я его еще как понимал. — Поздравляю тебя. Отделаешься синяком. — резко сказал я, после недолгого осмотра. На самом деле, я мало знал о маггловских методах лечения. Они гораздо замудренней, насколько я помню от практик матери на мне, после очередного «наказания» пьющего придурка-отца...Но это не помешало мне действовать уверенно. Остальное время я убил на лечебные процедуры, думая, на сколько же глупая эта ситуация. Еще недавно я самолично хотел причинить ему заслуженную боль, с каждым жалящим ударом пониже спины внушая ему то, что мои запреты не принципиальны, но вместо этого — лечу его. Гарри молчал все то время, пока я прикладывал к гематоме завернутый в полотенце лед, искал нужную мазь в давно забытой коробке, зло откидывая в сторону те, срок годности которых вышел еще до моего рождения. — Ну что, больно? — в моем голосе звучало издевательство, хотя я точно знал, что оно не искреннее, — Еще бы. Я бы вылечил тебя быстрее, если бы ты не разбил все то, что варилось неделями. — язвительность. Я хотел ясно дать ему понять, что его непослушание бьет по нему самому же. — Придется терпеть. Ложись. — сам протянул к нему руку, и довольно жестко — не та ситуация, чтобы жалеть паршивца — уложил его на правый бок. Убрал лед в сторону, дальше мне приходилось равномерно размазать гель по всей покрасневшей коже. Очень сложно делать это спокойно, когда понимаешь, что толку от этой штуки в стократ меньше, чем от лично приготовленного зелья. Но стоит признать: это лучше, чем ничего. Пару минут, когда все ненужное было отложено в сторону, а мои пальцы чисты от этой гадости, я наблюдал за лежавшим на животе ребенком и за тем, как же медленно впитывается мазь на его ноге. Решил дотронуться до гематомы, слегка надавив...Гарри дернулся. Еще раз мысленно проклял методы лечения у простецов и в тоже время был озадачен тем, что мальчишка так и не вынырнул свою взлохмаченную голову изо сложенных рук. Я слышал, как он время от времени шмыгает носом. Его тело непрерывно, мелко содрогалось и не сложно было понять, на сколько же ему некомфортно — лежать на кровати с полуспущенными штанами, прямо передо мной. В его тощей спине, с выпирающим через футболку позвоночником и в удивительно худых бедрах, я сумел разглядеть маленького и беззащитного юнца, страх на лице которого читается гораздо чаще радости, как и положено ребенку...Он боится людей на улице, он боится своих мерзких, прошлых опекунов, к которым вернется исключительно через мой труп...Но разве он должен боятся Меня? В один момент, я преодолел невидимый барьер: подался вперед, выйдя из сидящего положения и растянулся на животе совсем рядом с ним. Я хотел сказать ему... — Ты накажешь меня? — но мою мысль прерывает едва слышное бормотание. Гарри повернул голову в мою сторону. Я, в свою очередь, растерянно посмотрел на него. В его красные от слез глаза, где больше не было страха или мольбы. Там было смирение. Очень новая эмоция, которая не вызывала у меня другого чувства, кроме как сожаления. Я промолчал и медленно, чтобы снова его не напугать, вытянул руку к его затылку. Он замер. Аккуратными движениями пальцев я ощупал заднюю часть его головы, бесцеремонно зарываясь в лохматую шевелюру до тех пор, пока у Гарри не появилась на лице гримаса боли. — Ты ударился о перила, помнишь? — прохрипел я, не убирая руку, но и не надавливая, — Нужно будет обработать... — Ты накажешь меня? — через его тяжелое дыхание, снова слышу этот чертов вопрос. Неужели это единственное, что его волнует? Я хотел. О, еще как хотел. Только вот не сейчас. Куда-то это все делось. Утонуло в детских слезах. Да он сам себя наказал! Прерывисто вздохнув, я не спеша убираю руку, с тяжестью в голосе отвечая кое-что неожиданное, даже для меня самого: — Ты уже наказан...Самым ужасным отцом в мире. Чертова правда, которая не подлежит оправданиям. Я до жути напугал его своим криком, я наплевал на то, что он по моей же вине ударился головой о заостренную часть перил. В конце концов, я не уследил за ним! Не уследил, и это моя вина, что он мог пострадать больше, чем на одно ушибленное бедро. Я бы мог показать ему все то, что уже в дребезги сам, а не давать запреты на комнату, в которую непременно потянет любопытного ребенка. Детей всегда тянет на что-то запретное. После моих негромких слов, я опускаю взгляд, не желая смотреть в убитые глаза сына и видеть там горькое подтверждение моих слов. Нет, он не скажет, что тоже так считает. Но это легко можно будет прочитать на его лице, без надобности проникновения в разум. Некоторое время в этой комнате стояла гробовая тишина, а в моей голове настойчиво звучал вопрос: «О чем я только думал, когда брал под опеку пятилетнего ребенка? О чем я только думал, когда усыновлял его?!» У меня не было примера нормальной семьи. И я не раз понимал, что не смогу стать полноценной семьей для Гарри. Не смог, даже при том, что при случае стараюсь его как-то приобнять, зачастую замечая, что ни сколько смущаю его, как себя самого. Не смог, даже при том, что могу позволить купить ему все, что он захочет, но он все равно приносит на кассу какую-то жалкую, маленькую безделушку. Не смог...Даже при осознании, что этот мальчишка перевернул всю мою жизнь, в которой не планировалось и не могло быть людей, что могли бы назвать меня отцом. — Ты самый лучший папа в мире. — в уголке сознания звучит утешающий голос. Я усмехаюсь ему, до меня запоздало доходит, что эти слова реальны и произнесенные они никем иным, как Гарри. Я поднимаю взгляд. Искренность на лице мальчика разглаживает морщины на моем лбу. Я не мог ни пошевелиться, ни моргнуть, ни что-то сказать...Я был, по меньшей мере, ошарашен. Он наклонился вперед, обхватив мою шею тонкими ручками, затем сжал так, словно утопающий спасательный круг. Не удержав равновесия на локтях, я валюсь на спину, позволяя Гарри прижать меня к кровати и сильно стиснуть. Он любит меня. Черт, как же сильно он любит меня. Я почувствовал, как повлажнела моя правая щека от его слез, но даже это не смогло разбудить меня и спровоцировать на любые слова или действия. Только спустя вечность, мои оцепеневшие руки медленно опускаются по тем местам, где им стоило бы быть: на тощую спину, где ладонь незамедлительно почувствует выпирающий позвоночник, и на взъерошенную голову, к которой притрагиваться нужно осторожней. Мой мальчик. Невыносимый ребенок. Если бы он только знал, как Я его люблю...