То, что нельзя отрицать

Если бы одним словом можно было описать сегодняшний день, Наруто, нисколько не сомневаясь, написал бы «дурдом», даже поставив внизу подпись с расшифровкой, датой, и официальной печатью Хокаге. С самого утра в кабинете кто-то был и что-то от него хотел, и не то чтобы он не понимал, что так и положено у руководителя деревни, все же, должен же быть хоть момент, чтобы вздохнуть спокойно? Где-то около девяти утра заходит Гаара, оставшийся в деревне после похорон ещё на неделю. Смотрит тревожно, жмёт одну руку Наруто своими двумя, и вежливо, тихо произносит, заглядывая в глаза: – Я сожалею о твоей утрате. – Какой утрате-то? Он уже уходил, и не на один год. Ничего, вернётся, – Узумаки с улыбкой фыркает, с энтузиазмом раскрывая свиток, принесённый Казекаге, увлечённо читает и чешет подбородок одной рукой, – Ну вы цену, конечно, загнули, ничего не скажешь... – Конкретный вид руды добывается только на территории нашей деревни, я не могу снизить цену, старейшины меня съедят. Наруто, у тебя всё нормально? Они долго смотрят друг другу в глаза, сидя по разные стороны стола главного в Конохе человека, и Седьмой улыбается, с наигранным вздохом все же оставляя свою роспись на свитке, возвращая его в руки Гаары. – Да, всё хорошо, грабитель! Только прохладно сегодня, не находишь? – Да, ты прав, – Казекаге даже как-то смущается, обескураженный таким поведением друга, и, не найдя слов, чтобы обсудить щекотливую тему, выходит из кабинета, обещая ещё зайти. Наруто машет ему рукой вслед, чешет тупо болящий затылок и возвращается к тонне бумаг, лежащей на столе. Пристально читает, иногда переписывает или вовсе выкидывает неугодный документ, и сам не замечает, как проходит несколько часов. В дверь тихонько стучат, и, подняв голову, наконец-то двигая затёкшей шеей, Наруто встречается взглядом с собственной женой, стоящей на пороге кабинета. – Хината! – Я подумала, что ты проголодаешься, и принесла тебе обед, – она робко и мило улыбается, как и всегда, проходит в кабинет с пакетом в руках, и Наруто замечает, что с ней заходит Сакура, почему-то придерживающая за собой дверь. Буквально через мгновение заходит Сарада, вежливо и по уставу кивающая Хокаге, и последним, словно нехотя, появляется Боруто, уставивший глаза в пол. – Ого, сколько у меня посетителей! И как вас Шикамару впустил? – Он тоже пошёл на обед. Давай, Узумаки, разгреби стол, перекусим, – для женщины, потерявшей мужа две недели назад, Сакура выглядит весьма и весьма хорошо. Она не носит чёрное, за исключением небольшой повязки на предплечье, и в целом никак не изменилась, разве что, возможно, нескольких морщин в уголках ее рта раньше там не было. Они подтаскивают стулья к столу, Наруто спешно складывает охапки бумаг на диван, и пока Хината с Сарадой сооружают что-то вроде обеда из чая и бутербродов, Харуно осторожно трогает Седьмого за плечо, заглядывая в глаза, – Ты как?.. – Я? Хорошо, Сакура-чан! Я так рад, что вы решили все ко мне зайти, признаться, я уже очень устал, хотя ещё только утро, представляешь? Кстати, а что за повод? – Мы подумали, что тебе... Будет приятна компания? – Хината улыбается слегка неловко, но Наруто это не смущает. Он плюхается на своё место, берет один из сендвичей и с упоением вгрызается в него, довольным мычанием нахваливая стряпню жены. Все садятся вокруг стола, по правую руку от Узумаки оказывается Сарада, по левую жена, Сакура примостилась на стуле подле неё, а прямо напротив Хокаге расположился всё такой же угрюмый Боруто, насупленно смотрящий в чашку перед собой. Доев первый бутерброд, Наруто прихлебывает чая, и, потянувшись за вторым, обращается к сыну: – Ты угрюмый какой-то. Случилось чего? – Он ещё спрашивает, что случилось... – Боруто, не начинай, – Дочь Саске шикает на него, словно ей не семнадцать, а уже далеко за сорок, и она сварливая мамаша, приструняющая сынишку, – Не сейчас. – А когда? Вы все так и собираетесь ему потакать, пока он дурака разыгрывает? – Боруто, прекрати... – Нет, мама! Нет! Не прекращу! – Ты чего разорался? Сядь и поешь спокойно, – Наруто хмурится, нервно стуча пальцами по столу, даже не шелохнувшись, когда сын, вскочив со стула и опрокинув его, тыкнул пальцем в лицо отца, заводясь буквально за секунду. – Спокойно?! Ты меня просишь быть спокойным? – Не поверишь, но да, прошу. Тебе сколько лет, чтобы такие истерики закатывать? – А сколько лет тебе, чтобы вести себя, как полный придурок?! – Пацан громко хлопает ладонями по столу, упираясь в него, и наклоняется вперёд, остервенело глядя отцу в глаза, – Ты был с ним в том бою. Ты был на его похоронах. Даттебаса, ты читал речь там, и половина Конохи чуть глаза не выплакала! А теперь что? Сидишь тут и всем направо и налево рассказываешь, что дядя Саске жив, что с ним все круто и замечательно?! Наруто с пару мгновений молчит, совершенно не ведясь на громкую провокацию сына, а в ушах почему-то стоит какой-то знакомый треск, но природу его понять пока времени нет, поэтому Седьмой, вздохнув, спокойно отпивает чая из чашки, и улыбается, широко и лучезарно: – Боруто, Саске жив. Ты же его знаешь, он король драмы и интриги, в жизни бы сразу не сказал, что с ним все нормально. – Да откуда ты это можешь знать, сбрендивший тупой старик?! – Я знаю. Знаю, и всё. Пощёчина сына на щеке получается какая-то смазанная и неуверенная, бабская, что ли?.. Хотя, в присутствии Сакуры и Хинаты такое с трудом можно сказать. Парень бьет на чистых эмоциях, и Саске, которого пока нет рядом, наверняка дал бы хорошую затрещину в ответ, напоминая одно из главных правил – эмоции не должны брать верх над шиноби. Саске всегда защищает, даже когда в поле зрения не мелькает его чёрный, словно крылья птицы хлопающий по бокам плащ, не видны его чёрные, как самые ценные жемчужины, что однажды показывала Мизукаге, глаза, смотрящие, казалось бы, бесстрастно, но при этом насмешливо, раздраженно, удивленно, грозно, а иногда и... нежно? У них это вошло в привычку. В первый раз Наруто действительно вырубился около полудня на своём столе, щекой в качестве подушки подперев весьма пышную кипу бумаг, а когда проснулся из-за руки Шикамару, трясущей его за плечо, за окном уже разлился по небу оранжево-алым заревом закат, а на плечах было что-то тяжёлое, кажется, плед с дивана?.. Нет. Плащ. Чёрный, слегка запылённый, просторный и удобный, как влитой лежащий поверх мантии Хокаге. – Ты меня укрыл? – Узумаки садится ровно, чуть морщась от боли в затёкшей спине, трёт руками лицо, пробуждая нагло заотдыхавшийся в рабочее время организм, и смотрит на помощника, качающего головой. – Плащей не ношу. Слюни вытри, сейчас принесу тебе кофе, есть важный отчёт. Дверь за Шикамару закрывается, Седьмой вытирает уголок рта и слегка ведёт плечами под плащом, почему-то устраиваясь поудобнее, а сзади слышится насмешливый, почти ехидный голос, предательски пропитанный чересчур тёплыми нотками заботы и приязни: – В первый и последний раз так делаю, добе. Я тебе не нянька. Саске, конечно, человек честный, но иногда врун страшный. Если он был в деревне какое-то время, то Наруто, ощущая его чакру в пределах досягаемости, зевал, и не отключался случайно, а просто позволял себе уснуть на столе, неизменно просыпаясь под покровом плаща, пахнувшего очень знакомым, близким человеком. Когда на плечи ложилась хоть и одна, но тёплая и сильная рука, поправляющая своеобразное «одеяло» на Узумаки, тот считал себя прекрасным актером, умело разыгрывающим сон, а Саске считал, что Наруто – дурак. На тридцатый юбилей Седьмого Хокаге его лучший друг, Учиха Саске, вдали от чужих глаз, презентовал ему мягкий, широкий темно-синий плед. Увидев слегка расстроенный и растерянный взгляд Узумаки, бывший отступник, вздохнув, пояснил: – Октябрь, добе. Без плаща холодно. Ну, ничего. Когда тебя укрывают пледом, это тоже приятно. Лишь бы укрывали. – Наруто... Эй, Узумаки! Как оказалось, в кабинете с Хокаге остался всего один человек. Голос ее резкий, но рука на плече мягкая, словно бы даже слабая, и Наруто, встретившись взглядом с зелёными, тревожными глазами вечной подруги, не думая, накрывает ее ладошку на своём плече собственной рукой, лучезарно улыбаясь: – Извини, Сакура-чан, я задумался. – Ну, конечно, – Она улыбается, с волнением и практически опаской осматривая его, и Наруто понимает, что на него смотрят глазами врача – как помочь, как устранить симптомы, как убрать боль? – Мы с Хинатой поговорим с детьми, не переживай. Скажи, только честно, к тебе прислать психолога? Просто поговорить, не более. Я сама с ним говорила, ничего постыдного в этом нет. Полное соблюдение врачебной тайны, обещаю тебе. Или я останусь, и мы просто... – Прекрасная Сакура-чан, не волнуйся за меня! Я в полнейшем порядке! – Узумаки вдруг округляет глаза, с ужасом хватаясь за голову, – Господи! Я же до двух должен был в Камень позвонить, даттебайо! Харуно уходит, и в ее последнем взгляде веры нет ни на секунду, но Наруто слишком занят, держа телефонную трубку у плеча, неловкой забинтованной рукой тыкая по кнопкам. Как только дверь осторожно закрывается, Седьмой аккуратно кладёт трубку обратно, невольно трёт ухо, прогоняя оттуда дискомфорт из-за гудков, совершенно не собирающихся превращаться в звонок кому-то, думает о том, что старая подруга наверняка пойдёт поговорить с Какаши об этом всём, с пару минут слепо смотрит в одну точку, и, наконец, возвращается к отчетам и донесениям, ожидающим его на диване. Пачка за пачкой, листик за листиком, работа идёт. Пусть Боруто называет отца «рыцарь письменного стола» сколько влезет, без этих бумажек работа Хокаге невозможна. Болят глаза, затекают руки, мозг словно начинает вариться в собственном соку в черепной коробке, и создаётся ощущение, что ты уже полностью, бесповоротно отупел, просиживая штаны за столом руководителя деревни. – Давай помогу, уронишь же. Наруто никогда не считал Сая похожим на Саске. Ещё в молодости, когда он познакомился с тем, кто, по сути, характера почти не имел, задавленный правилами и печатями Корня, сойтись получилось не очень. На каждое мимолётное замечание, сказанное Сакурой или Ино, мол, эти двое так похожи, Наруто огрызался, как мог, упорно не хотел признавать человека, не имеющего даже фамилии, частью команды номер Семь, и уж тем более соглашаться, что между каким-то Саем и Саске, тем самым Саске, есть сходство, но... Но сейчас, лицом к лицу встречаясь с этим бледным, несколько печальным в своём обычном выражении лица человеком, которого, конечно же, без сомнений может назвать лучшим другом, Наруто почему-то думает, что глаза у Саске такие же чёрные, смотрящие прямо и без опаски, и кому-то это может показаться явным отсутствием такта, но дело совсем не в этом, дело в том, что им обоим действительно глубоко всё равно, что о них подумают за какие-то там взгляды. – Спасибо! Если бы я эту кучу рассыпал, честное слово, порвал бы в клочки всё остальное, – Узумаки смеётся, передавая опасно накренившуюся кипу бумаг в руки Сая, и, подхватив другую, к счастью, последнюю, бодрым шагом направляется к своему столу, всё громче почему-то слыша звонкий, надоедливый треск, очень знакомый, но совершенно непонятный на данный момент, – Что там у тебя? – Ну, лично у меня член больше, чем у тебя. Или про что ты спрашивал? – Художник выбирает правильную тактику – улыбается и ведёт себя совершенно как обычно. Осторожно проходит по кабинету, кладёт бумаги на стол, бегло просматривает их, и, глянув на Узумаки, надувшегося, как в молодости, хмыкает, доставая из-за пазухи небольшой свиток, – Ну ладно, должность Хокаге прибавляет тебе ещё сантиметров пять, но не более. А вообще, небольшой отчёт из Академии, попросили твою подпись. Шуршит раскрываемая бумага свитка, и Наруто словно бьют тяжёлым кулаком по голове изнутри. Всё стоит перед глазами, словно вчера – развороченная земля вокруг, трупы и уродливо торчащие из земли шипы, созданные тогда ещё противником, а не союзником. Четыре таких шипа насквозь пробили грудь лучшего друга, прикрывшего собой будущего Хокаге и его на тот момент ещё не жену. Всполохи чакры своих и чужих, громкий, уверенный голос Кьюби где-то на уровне висков, добрые глаза отца, и Сай, потрёпанный и утомленный, как и все вокруг, но решительно раскрывающий здоровенный свиток, даже комично огромной кисточкой рисующий на бумаге скалящегося, чернилами и чакрой переливающегося тигра, по приказу своего создателя устремившегося вперёд, туда, к второму противнику, противнику... Треск. Неприятный, почему-то так сильно отложившийся в памяти звук, напугавший Наруто даже спустя года, треск доспехов Мадары, словно предвещающий что-то неизбежное, смертельное и сулящее только погибель для родных, близких, всех невинных людей, и, конечно же, в последнюю очередь, для самого себя. Никто не знал и не знает, насколько Наруто было страшно. Он защищал своей силой почти сотню тысяч человек, шутил, раздавал чакру направо и налево, ускользал из-под смертельных ударов в самый последний момент, перешучиваясь с отцом и строя из себя дурака перед вторым Хокаге, а внутри сжимался от страха, сокровенно мечтая, чтобы всё это оказалось лишь кошмаром, увиденным в собственной одинокой квартире на сбитой постели. Никто не знал. Только Саске, как всегда, смотрящий чёрными глазами в самую душу, и откуда-то Наруто знал, что ему было так же страшно, и не за себя, ох не за самого себя. Саске всегда умудрялся действовать эффектно, небрежно, словно всё происходящее – надоедливое рутинное дело, но при этом движения всегда практически хирургически выверенные, четкие, фантастически красивые и запоминающиеся. Что бы ни случилось, он всегда успевал уклониться от атаки, и вернуть чужую силу, потраченную на попытку собственного убийства, с тройной отдачей и яростью. Успевал. Всегда успевал. Раньше всегда успевал. Наруто ищет глазами тигра на свитке, но там нет скалящейся черно-голубой пасти, лишь отчёт о потраченных на обучение детей за год средствах, только и всего. Глаза у Сая чёрные, обманчиво-улыбчивые и беззаботные, но они были и будут чёрными, никогда не станут красными с причудливым узором, и они не могут смотреть так глубоко, как смотрели глаза Саске. И дело совсем не в шарингане. – А молодцы, в норму уложились! – Зеркально отвечая на не совсем искреннюю улыбку друга такой же, белозубой и яркой, Наруто оставляет размашистую роспись на свитке, машет на него ладошкой, суша чернила, и, свернув документ, отдаёт его другу, замечая любопытный, пытливый взгляд на себе и своём деле, – Что? Опять скажешь, что почерк у меня, как у пьяного ребёнка? – Нет. Скажу, что иногда рисование помогает снять стресс и выплеснуть эмоции. Бумага всё стерпит, как говорится. Но это так. Информация к размышлению, – Сай суёт свиток под мышку, и направляется к выходу. Благоразумно понимает, что реакции нет, и, обернувшись уже у выхода, улыбается грустно и самыми уголками рта, но на этот раз от всей души, осторожно спрашивая, – Ждёшь его, да? – Ещё чего! Что я, у окошка буду сидеть и томно вздыхать? Как захочет, так и придёт! Художник кивает несколько раз, вежливо прощается и уходит, а Наруто, запрокинув голову назад, слегка отъезжает от стола на стуле на колесиках, и, оттолкнувшись ногой, делает несколько оборотов, прикрыв глаза. Где же ты сейчас, Саске? В какой-то момент день начинает почему-то подходить к концу, и листы на столе становятся не белыми, а нежно-оранжевыми, и Узумаки, щурясь, разворачивается боком к окну, наблюдая, как ленивое закатное солнце начинает уходить за горизонт, освещая остатками своих дневных лучей резиденцию и гору Хокаге. Сзади легонько скрипит ручка двери, доносятся шаги человека, действительно имеющего право входить в кабинет без стука, и Наруто поворачивается обратно, устало зевая во весь рот, закинув руки наверх, потягиваясь: – Ну что, Шикамару, как у нас дела? – Ты, конечно, руководитель от Бога, ничего не скажешь, в курсе всех событий, – Первый помощник Хокаге усмехается, запуская руки в карманы, и, выудив маленькую белую пачку, небрежно интересуется, уже, без ответа, проходя к окну в кабинете, – Я покурю? – Никакой субординации! Совсем оборзел! Чиркает зажигалка, Шикамару делает долгий вдох, на мгновение притихает, и делает плавный выдох, и в помещении на какое-то время слышен лишь скрип перьевой ручки Седьмого, оставляющей подписи и заметки на бумаге. – Ты, это... Иди. Я доделаю, – Не видя никакой реакции, с тревогой наблюдая, как Наруто с некой отупелостью и автоматизмом работает с документами, Шикамару звучно кашляет, привлекая к себе внимание, – Ты меня слышишь? Домой, говорю, иди, я закончу с этим! – Офигеть. Ты отпускаешь меня, а сам остаёшься поработать? – Узумаки быстро приходит в себя, и уже через мгновение смеётся, даже по-детски тыкая пальцем в сторону друга, – Кто ты, и что ты сделал с настоящим Шикамару?! Нара совсем легко улыбается: – Да домой пока не хочу идти. У моей всю последнюю неделю какой-то особо острый топор в голове, и она не брезгует иногда его доставать и кидать в меня. Так что лучше поработаю. – Ну, как хочешь! Я поймал тебя на слове, сам виноват, потом не пиши жалобы на начальство, жаловаться-то некому, все жалобы мне придут! – Седьмой хихикает, как в детстве, и бодро встаёт с места, проходя по кабинету в сторону выхода. – Наруто... – Ммм? Шикамару молчит, поэтому Наруто, разворачиваясь к нему, эффектно накидывает мантию на плечи и щёлкает пальцами, щурясь, оттопырив нижнюю губу: – Ну чего? – Ты, знаешь, если захочешь, возьми отпуск. Гаара уезжает через пару дней, поехал бы с ним. Развеялся, отвлёкся от... Всего этого. Мы справимся без тебя. Реакция для Шикамару весьма ожидаемая. Седьмой хихикает, покачав головой, и машет указательным пальцем в сторону друга, словно отчитывая ребёнка: – Справятся они без меня! Ты погляди! Знаешь, как Саске говорит обычно? «Если тебя посадить в пустую комнату, и дать два куная, ты один сломаешь, другой потеряешь. И ты Хокаге, представляешь? А чего тогда стоят твои подчинённые?»! – Говорил. – А? – Седьмой так удивлён внезапной резкостью с голосе Шикамару, что даже перестаёт смеяться, только стирая слезинки из уголков глаз, – Чего? – Говорил, Наруто. Он говорил так раньше, когда был жив. Но сейчас он мертв, и я понимаю, что тебе тяжело, но мне больно смотреть, как ты медленно сходишь с ума. Поэтому я прошу, нет, я требую, чтобы ты взял отпуск. Если ты свихнешься, что будет с деревней? Эй... Ты меня слушаешь вообще? – Там осталось две ведомости торговые, одно донесение из Облака, и несколько отчетов с миссий, ничего сложного, просто чунинская работенка. Доброго тебе вечера, Шикамару, – Наруто улыбается мягко, практически ласково, добродушно машет рукой на прощание, и, махнув кипельно-белым, ярко-красным по краям плащом, выходит из кабинета, прикрывая за собой дверь, энергично зашагав по коридору. Тут уже и не поймёшь, какой плащ удобнее – чёрный, или белый. Домой идти, почему-то, не хочется. Выйдя на улицу, Наруто уверенно поднимается на крышу резиденции, с несколько мгновений просто молча глядя на собственное лицо, вытесанное на скале, глазами своими словно упершееся в закатное солнце, и нет в этом никакого оттенка самолюбования – только самобичевание. Это всё того стоило? Плащ служит отличной подкладкой под пятую точку, и Наруто садится на крыше, по-детски обхватывая колени руками. Отсюда видна вся деревня, как на ладони – ставшие за последние двадцать лет слишком яркими витрины и рекламные вывески многочисленных магазинов, и, чего уж греха таить, практически небоскребов, люди, много, очень много людей, снующих туда-сюда, провожающих уходящий день, болтающих о чем-то своём, о переживаниях, тревогах и радостях, проблемах и чувствах, и... И Наруто чувствует себя уставшим, бесконечно уставшим, словно прожившим несколько жизней, и ни в одной не было ровным счётом никакого отдыха. Седьмой Хокаге может быть и дурак (всё-таки, нет смысла отрицать, так думают почти все его друзья и добрая половина Альянса шиноби), но он далеко не сумасшедший. Он прочитал в одной книжке, найденной на полке в кабинете Хокаге, что отрицание у психологов считается одним из способов защиты человека, когда происходит что-то плохое. Несмотря на то, что в психологию, как в нормальный раздел медицины, Наруто не совсем верил (нет, ну правда, разве может какая-то психология залечить сквозную рану?), он всё же полистал книжку дальше, чисто из интереса, мол, что ещё вы можете мне предложить. С некоторым чувством грусти по поводу собственного образа жизни Наруто обнаружил, что у него совершенно нет времени проходить все стадии принятия горя. Гнев вообще ни в какие рамки не лез, торги, в принципе, тоже, потому что Узумаки прекрасно осознавал, что Саске действительно больше нет, что он зарыт на родовом кладбище Учих на глубине нескольких метров далеко-далеко под землёй, и торговаться тут не было никакого смысла, а депрессия... На депрессию у Седьмого Хокаге банально не было времени и права. Слишком уж это большая роскошь для того, кто управляет целой деревней – позволить себе горевать по одному из самых важных людей в его жизни. – Вы не возражаете? Говорят, сладкое помогает при плохом настроении. Наруто растерянно хлопает глазами, и слышит треск. Поднимает взгляд выше, нутром своим, вышколенным за время войны, готовясь отбить атаку человека в тяжёлой броне, но не видит перед собой кривой ухмылки и алого доспеха – только Сараду, с лёгкой улыбкой разламывающую парный фруктовый лёд, замороженный на двух палочках. Она протягивает одну Седьмому, и тот лишь молча кивает, принимая угощение. Губ касается сладкая прохлада, а девушка присаживается рядом, достаточно близко, чтобы обозначить своё присутствие, но плечом не касается, не нарушая личного пространства. Наруто ей за это благодарен. Когда умер Джирайя, у Узумаки Наруто было время пройти все стадии принятия горя. Он отрицал, мысленно торговался с судьбой, злился на весь мир и самого себя, и, в конце концов, плакал, как брошенный ребёнок, не способный пережить такую потерю. Он пережил. Когда во время войны окончательно и бесповоротно ушёл, как это не иронично, уже мертвый, но живой отец, Узумаки Наруто, пусть и скрыто, но прошёл все стадии. Как мог, тянул время, практически торгуясь со сложнейшей техникой, воруя драгоценные секунды с родным человеком, злился у себя в голове на то, что получает такое счастье лишь во время кровавой бойни, названной коротким словом «война», плакал, когда улыбающееся лицо отца исчезало в небесном свете, а тело его, и без того искалеченное, рассыпалось на миллион маленьких частей, и уже много лет спустя, в ночи, просыпался в холодном поту, видя всё тоже самое, только без счастья, лишь боль и слезы в чужих глазах. Несколько мгновений сидел неподвижно, а потом специально отрицал всё для самого себя – счастье было, и счастье есть, пусть и такой ценой. Но что же сейчас? Идиотская шапка дурачка никогда не мешала Наруто жить. Всегда проще было нацепить на себя образ беспечной радости, беззаботной уверенности в себе в любой ситуации, и Наруто, которому уже далеко за тридцать, и не все морщины на его лице появились из-за постоянного смеха, решил, что побыть дураком и сейчас для него не в тягость. Это как защитный кокон – так проще жить самому, держать лицо перед всем остальным миром, так проще оставлять других вне собственной зоны комфорта, и пусть они думают, что он свихнувшийся дурак, который потерялся в собственном разуме, пусть так. Зато Наруто Узумаки, Седьмая Тень Огня Скрытого Листа, главный человек в деревне, способен каждый день открывать глаза, вставать с кровати, улыбаться и работать, работать и ещё раз работать, чтобы остальные жили, чтобы никогда больше не было войны, страха и боли, чтобы была лишь безопасная, счастливая жизнь, за которую и погиб его лучший друг и огромная часть души, Учиха Саске. – Сарада, ты... Тоже по нему скучаешь? Несмотря на то, что Сарада действительно была в числе тех немногих, кто верил, что Наруто не сошёл с ума, а просто... вёл себя так по какой-то причине, она все равно выглядит несколько удивлённой. Немного молчит, откусывая кусочек мороженого, рассасывает, смотрит в небо, окрашенное сверху уже темно-голубыми, практически синими вечерними цветами сумерек, нависая над тем немногим красным, что остался у горизонта, и кивает, слегка улыбаясь: – Да, Хокаге-сама. Я тоже очень по нему скучаю. Улицы Конохи уже накрыла ласковая, темная и сулящая отдых и покой ночь, но ноги домой совершенно не несут. Мягко попрощавшись с Сарадой и решив пойти домой чуть более долгим путём, Наруто в какой-то момент находит себя на берегу реки возле окраины деревни. Хлопает глазами, стоя выше уровня реки на краю песочной набережной, внезапно взглядом упираясь в небольшой лодочный причал, расположившийся у самого края воды. В сумерках ночи даже мерещится маленькая, красным одиноким веером помеченная спина ребёнка, и первая реакция, как условный рефлекс, совершенно неоспорима – кинуться к нему, окликнуть, сберечь и прижать к себе, но Наруто моргает несколько раз, ясно понимая, что это всего лишь полная луна играет своими бликами на речной воде. Как же несправедлив этот мир – Саске так много сделал для того, чтобы люди в этой деревни по ночам могли спать спокойно, а не сражаться за собственное выживание, отвоевывать жизнь своих родных и близких, но запомнят последнего мужчину из нареченного проклятым клана лишь несколько человек. И пусть Узумаки понимает, что дело совсем не в количестве, а в качестве, всё равно как-то гадко на душе – он заслуживал лучшего. Лёгкий ветер дует откуда-то сзади, создавая легкую рябь на поверхности воды, совершенно размывая границы померещившегося образа близкого человека, и мимо проносятся листья, гонимые ветром, может, ещё сильные и крепкие на всей своей зеленой поверхности, но их ножки ослабли, отломившись от веток, заставляя покинуть своё место нахождения, отправляясь в недолгое путешествие по воздуху, неизменно ведущее к земле. Наруто машинально ловит один лист, сжимая в кулаке, покрытом бинтами, и, с каким-то содроганием сердца слегка раскрывает пальцы, невольно улыбаясь самыми краешками губ. Целый. Лист в его руке был целый. Он поднимает голову, уверенно глядя на слегка подрагивающую от ветра и течения гладь воды, смотрит, как ярко отражается луна на поверхности реки, и улыбается спокойно, почти впервые за день расслабляя мышцы лица, не строя никакую гримасу и не нацепляя никакую фальшивую маску. «Я обязательно приду к тебе, Саске. Слышишь меня? Обязательно приду, но немного позже. Ты только подожди меня, хорошо? Я приду. Приду.» Усилившийся ветер вдруг практически ударяет в спину, задирая мантию и набрасывая ее на голову Седьмого Хокаге, закрывая обзор и, честно говоря, заставляя чувствовать себя полным дураком. Наруто чертыхается, машет руками и переступает ногами, чтобы не потерять равновесие, откидывает мантию с головы назад, и вдруг смеётся, потирая рукой лоб, приглаживая растрепанные волосы, думая о том, что некоторые люди не меняются даже после смерти. Он разжимает забинтованные пальцы, и лист, немного смятый и совсем чуть-чуть обмякший из-за тепла ладони, уносится вперёд, куда-то далеко-далеко, совершать свой полет над деревней, как маленький часовой, следящий за порядком. Наруто Узумаки хмыкает, поправляет мантию на плечах, одной рукой коротко взмахивает вслед улетевшему листку, и наконец-то идёт дальше, расслабленно и уверенно глядя перед собой. Некоторые раны зарастают хирургически правильно и ровно, оставляя после себя тонкую полосочку, или вовсе не оставляя ни единого следа. Какие-то раны зарастают уродливыми крепкими рубцами, но всё-таки зарастают, оставляя жизнь, пусть и частично лишая её красоты. Есть раны, которые не заживут никогда, и на протяжении всей жизни будут тихо, хронически и болезненно кровоточить, напоминая о себе, но Наруто Узумаки всегда славился умением терпеть и идти дальше. И не важно, насколько будет больно. Главное идти. И дойти до самого конца. ... пусть там тебя и назовут дураком, но, святые небеса, это будет совершенно не бранное слово.