Ему нет до тебя дела

Он всегда сознавал что не достоин Жака Сникета. Влюблённый ещё с юных лет, Ларри всегда избегал объекта обожания, боясь не осторожным словом или действием выказать тому свои чувства. Это было нестерпимо больно и тяжело, но он ничего не мог с собой поделать. Каждая пассия Жака - вернее сказать - девушка оказывалась новой причиной головной боли Юр Вейтера и не было дня, когда он не страдал, изнуряя себя постоянными упрёками в собственной несовершенности и слабости духа. — ...Но, как я уже говорил, ему нет до тебя дела, — Олаф злобно осклабился, смотря на помрачневшее лицо Ларри, на его глаза, в которых помимо воли владельца блестели слезы. Юр Вейтер прекрасно помнил то время, когда они с Олафом дружили. Оказавшись изгоями в интернате, дети дали обещание защищать друг друга во что бы то ни стало. Но детство закончилось и они изменились. У Ларри потускнел взгляд, он утратил надежду, а в душу Олафа на место нереализованных амбиций пришли жестокость и порок. Теперь Юр Вейтер не на шутку и совершенно оправдано боялся встречи с бывшим другом, ставшим его настоящим ночным кошмаром. — Ну, ну, чего так огорчаться, — одной когтистой рукой Олаф стиснул подбородок Ларри так, что слезы еще сильнее хлынули теперь уже от физической боли, пускай и малой, но вместе с болезненным осознанием разочарования и несправедливости достаточно сильной, чтобы по щекам скатилось несколько капель и упало на пол.  — Ведь у каждой ситуации есть свои плюсы, — продолжал Олаф, с той же улыбкой на лице, — конечно, если их хорошенько поискать, — после этих слов, граф уничтожил расстояние между их лицами и впился в губы Ларри жестоким, требовательным поцелуем, больше похожим на высасывание жизненных сил. Ларри от неожиданности застыл, а с его глаз тут же спала пелена слез. Он уставился на графа Олафа. И когда все-таки осознал, что происходит, резко отдернул голову, разорвав это ужасное вторжение в личное пространство.  — Какого… — начал было произносить Ларри, но Олаф его перебил: — Итак, плюсом лично для меня является полная власть над тобой и гарантия что никто в этот раз тебя не спасёт. Правильно, кому нужен официант, когда поблизости нету столиков, над которыми можно его нагнуть, — Олаф гадко засмеялся собственной шутке, вызвав тошнотворное ощущение у Ларри, и предчувствие чего-то кошмарного. Конечно, если не считать за таковое уже сложившуюся ситуацию. Ларри попробовал высвободиться. Но веревки, которыми Олаф связал его руки за спиной, были слишком толстые и слишком туго связаны, чтобы дать хоть какую-нибудь возможность от них избавиться. Посмотрел по сторонам — ничего. Олаф предусмотрительно выбрал пустующую старую классную комнату с двумя-тремя недоломанными партами, и не дающую Ларри шанса исправить ситуацию, пока злодей не спускал с него глаз: — Такой беспомощный… и это то, что дали тебе Волонтеры? — шумно дыша, Олаф расстегнул несколько пуговиц на рубашке Юр Вейтера, после чего последний попытался оттолкнуть графа ногой, но тот схватил его ногу и прижал к своему бедру: — Ты прав, Ларри, зачем заморачиваться, если можно просто… — с этими словами так резко Олаф развернул пленника, что тот, не удержав равновесия, грохнулся лицом о потертую древесину старой парты. — Хм... а ведь ты знаешь толк в позах, — снова издевательски протянул Олаф, потянувшись руками к ремню на брюках Ларри. Юр Вейтер только сейчас понял, вернее признался себе, что собирается сделать Олаф. Не видя иного выхода, раскрыл рот, чтобы закричать, позвать на помощь хоть кого-нибудь, зная наверняка, что те, кто действительно могли его спасти, сейчас очень и очень далеко. Но в глубине души он был рад тому, что друзья его не услышат, ведь предстать перед ними в таком образе означало совершенно исчезнуть в их глазах как человек, остаться просто «бедным Ларри» навсегда. Как бы там ни было, заорать ему не удалось. Внимательный (слово, которое довольно иронично звучит в данном контексте) Олаф зажал ему рот рукой: — Т-с-с-с… спокойно. Да, не зря я захватил с собой это, — он потянулся в карман и, судя по звуку разматывающейся клейкой ленты, взял скотч. Им он крепко-накрепко замотал рот Ларри, оставляя в распоряжении последнего только слабое мычание, чего, впрочем, было недостаточно, чтобы позвать на помощь. Между тем, Олаф продолжал задуманное. Он расстегнул злосчастный ремень и быстро спустил с Ларри штаны вместе с трусами. От холодного воздуха и сложившейся ситуации, к горлу подступила рвота, но так как рот был все еще залеплен скотчем, то Юр Вейтеру пришлось ее проглотить. «Проклятье, проклятье, проклятье!», — думал Ларри, пока слышал как Олаф расстегивает свой ремень. А когда ощутил как когти впились в его ягодицы, больше всего на свете Ларри хотелось умереть. Но еще хуже, стало, когда он почувствовал, как один коготь проникает в его анальное отверстие. Резко, больно. Затем второй. Тошнота снова подступила к гору Ларри. Больно, черт, как же больно. Из его глаз непроизвольно полились слезы. Они все шли и шли, делая картинку все мутнее и мутнее. Мутнее, когда Олаф проник внутрь уже членом, мутнее когда начал быстро вдалбливается внутрь, царапая бедра, спину, задницу Ларри когтями. Мутнее, когда он услышал как его собственная кровь капает на пол. И, о боже, он ненавидит этот мир за то, что она прояснилась, когда Олаф кончил. Этот животный стон, это мерзкое ощущение чего-то лишнего внутри себя, он запомнит навсегда. А еще будет помнить, как упал на пол, обессиленный, окровавленный и услышал тот самый пробирающий, проникающий во все щели и отверстия шепот: — Похоже, никто так и не пришел спасти тебя, да, Ларри? Еще никогда он не чувствовал себя настолько уничтоженным, настолько униженным, хотя в жизни ему приходилось повидать всякое. И именно там, на холодном полу, в слезах и крови, уснул Ларри, чтобы больше никогда не просыпаться тем человеком, каким он был еще до обеда.