Рисунок кровью

Счет времени срывается в бездну,

Когда сердце свербит из-за прошлого.

А органы превращаются в жижу,

Вместе с памятью позапрошлого.

Но никогда правда не была интересна,

А жизнь от встречи ничтожна.

      Одну ладонь сковывает безумный разъедающий холод, а другую обжигает отвратительная причуда, доставшаяся по наследству от отца.       Хочется прикрыть иссохшие глаза с лопнувшими узлами капилляров и подремать хотя бы часок. Но все начинается по-новому, стоит лишь допустить воспоминания в воспаленный рассудок.       Гетерохромные глаза скользят по циферблату, цепляясь за отвратительные стрелки, указывающие на пять утра.       Стопы касаются холодного пола, и безумно уставший юноша ступает по комнате общежития.       Тошно понимать, что ровесники спокойно спят после длинного учебного дня, а тебе не дано немного отдохнуть, откинув разъедающие рассудок мысли в сторону.       В зеркале возникает отражение Тодороки, но видит он совершенно иное, не в силах забыть случившуюся встречу, произошедшую в темных катакомбах.

***

      Шото сидит за вытянутым столом, сделанным полностью из металла, при тусклом свете лампы, расписывая порученное задание и совершенно не прислушиваясь к тихим голосам, доносящимся из длинного туннеля, ведущего к некому подобию комнаты. Небольшая «кухня», которой пользуются лишь основные члены Лиги, окрашивается подрагивающим светом охристого оттенка, благодаря чему глаза ноют от напряжения, и, не дописав несколько строчек, юноша укладывает не пишущую ручку, оставляющую после себя лишь еле заметные вмятины на бумаге.       Легкий скрип разрушает воцарившуюся атмосферу. Чужое присутствие остро оседает в сознании, и Шото оборачивается ко входу, думая, что пришедшим является вернувшийся лидер, доставший новую информацию.       Но предположение разрушается в мгновение ока, когда гетерохромные глаза сталкиваются с шокированными взорами старших злодеев. Слишком броская и запоминающаяся внешность в данный момент точно не играет на руку молодому предателю, поскольку Тодороки быстро узнают благодаря нашумевшей личности отца в геройском и злодейском обществе.       Тору выгибает губы в кривом жесте отвращения, дернув жену к себе за спину немного грубоватым действием, но если задуматься над причиной, то поступок выходит очень заботливым, пропитанным искренним волнением за любимого человека. Вот только Шото все равно смотрит лишь на взволнованную женщину с белоснежными прядями, отдающими в некоторых местах мягкой голубизной.       Гетерохромный взгляд рассматривает лишь Фунджи, не обращая внимания ни на разгневанного Тору, ни на заинтересованного Даби, который стоит в тени, скрывающей его изуродованное лицо. Возможно, память пятилетнего ребенка довольно обманчива, неспособная запомнить внешность матери в красноречивых подробностях. Но смотря сейчас на злодейку, которая жутко напоминает родные черты исчезнувшей из его жизни мамы, с коей не удается увидеться по сей день после ужасного инцидента, невозможно принять, что человек перед тобой не является родителем, подарившей много лет назад жизнь, защищая с младенчества от настоящего тирана и поплатившейся здравым рассудком за подобную заботу.       Тяжелый вздох, пропитанный поедающей ненавистью, срывается с обсохших губ седовласого мужчины. Тору ощущает сгусток гнева под сердцем, который отвратительно пульсирует, подкидывая раненному сознанию картины прошлого, где единственный сын умирает по вине Старателя — Энджи Тодороки, чей отпрыск сейчас стоит и потеряно разглядывает его с женой. Горячая причуда разливается по венам, соединяя душу носителя со всеми его клинками и ножами. Но Фунджи аккуратно сжимает крепкое плечо любимого, грустно улыбаясь и заглядывая в желтые глаза золотистого оттенка.       Бушующая злость обмякает в душе, и мужчина молча сжимает ладонь супруги, желая увести ее подальше, где сможет быть с ней настоящим. Но женщина охает от неожиданности, когда ее аккуратно останавливают за локоть.       — Постойте… — Шото не знает, как правильно продолжить фразу, смеряя испугавшуюся злодейку пронзительным взглядом.       И вновь детская травма дает о себе знать, заставляя приоткрыть губы в безмолвном вопросе. Но Тодороки не то, что не может проговорить свои сомнения, но и не в силах даже набрать новую порцию кислорода в легкие.       — Убери от нее свои поганые руки, — злобно выговаривает седой мужчина, впившись с безумной силой в плечо юноши и замахнувшись для удара в челюсть.       — Тору! — вскрикивает супруга злодея, который наносит серьезный удар, разбивая костяшки о быстро сформировавшийся из-за вспыхнувших инстинктов лед.       Удар следует за ударом, пока кровь благодаря заостренным осколкам льда не стекает на лицо жертвы, а причуда вновь не вскипает в организме. Под женские мольбы Тору замахивается острым ножом, ярко ощущая, как по позвоночнику в оружие проскальзывает безумная сила, способная убить.       Тодороки смотрит на мужчину будто бы в замедленной съемке, прикрывая лицо оледеневшими руками и инстинктивно защищаясь упрочненной причудой. Он ощущает, как окровавленные осколки упираются в затылок, потому что первый же удар свалил его на пол, чем воспользовался старший злодей, чтобы добить не сопротивляющегося соперника. Но в темноте Шото ощущает, что на лицо начинает капать чужая кровь, и стоит открыть глаза, как шокированный вдох застревает в замершей глотке.       — Тору-сан, уберите свою причуду, пожалуйста, — размеренно произносит Изуку, разглядывая свою руку, пробитую насквозь ножом, рядом с которым трещат темно-изумрудные искры Одного За Всех.       Черное пальто быстро пропитывается кровью молодого лидера, падающей крупными каплями на подрагивающие веки гетерохромного парня. Мидория сжимает с силой челюсти от сильной боли, но не смеет показывать перед наставниками полученную боль. Нож отбрасывается в сторону, из-за чего сталь громко бьется о каменную стену, с грохотом падая на пол. А Фунджи судорожно ведет дрожащей ладонью по открытой шее подопечного, печально улыбаясь. Она обнимает темноволосого юношу, понимая, что теперь она ниже главного.       Белоснежные пряди свисают на чужие плечи, облаченные в черное, смотрясь довольно контрастно, а сама женщина жмурится, сильнее обнимая лидера и стараясь не ронять слезы на плотную ткань пальто.       — Ну, что Вы, Фунджи-сама, — спокойно произносит Изуку, с нежностью похлопывая содрогающуюся даму по спине. — Все ведь хорошо, да Тору-сан?       — Какого черта… — сипло произносит старший злодей, оторвав разъяренный взгляд от тяжело дышащего союзника в осколках льда, — какого черта! — вскрикивает седовласый мужчина, сжимая кулаки с разбитыми костяшками. — Как ты мог позволить находиться этому отродью в стенах катакомб, да еще и защитить его?!       — Тору-сан… — разносится твердый и угрожающий голос лидера, — Вы, наверное, позабыли, что я имею право принять в Лигу любого, кого посчитаю достойным. И Шото давно больше не сын героя. Мы не выбираем себе родителей, но выбираем будущее. Его выбор: присоединиться к нам, — Изуку всматривается в охристые глаза, наполненные болью, и тяжко вздыхает. — Послушайте… я понимаю, что Вы тоже хотели лишить Энджи Тодороки сына, но прошу, не стоит убивать невинных людей. Старатель не будет горевать по смерти Шото, как Вы по своему ребенку.       Тодороки отрывает взгляд от темноты, начиная очень медленно подниматься и сглатывая горький ком в глотке. Ему опять пришлось столкнуться с агрессией людей по поводу его родства со Старателем, а случившееся не просто удручает, оно по-настоящему ломает. Юноша смотрит мутно, как старшие злодеи разговаривают с лидером, пропуская мимо себя большинство слов, но прекрасно слыша фразу: «Старатель не будет горевать по смерти Шото». Во рту острая ледяная крошка совершенно не тает, царапая десну и медленно наполняя рот отвратительным вкусом крови. Тодороки полностью поднимается, придерживаясь за металлический край стола и сплевывая скопившуюся жижу во рту в окровавленные куски льда. Он проходится подушечками пальцев от скулы к подбородку, подмечая, что вся кровь на его причуде полностью принадлежит малознакомому злодею. Шото смотрит на него исподлобья, закусывая от злости губу и провожая разъяренным взглядом.       Изуку уходит вместе с наставниками, не поднимая безвольно свисающую руку, по пальцам которой медленно стекают бордовые капли, пресекая данным поступком очередные вспышки ярости между старшими и своим подчиненным. Малахитовые глаза провожают ярко-голубой взгляд в темноте, лукаво всматривающийся в происходящие с неподдельным интересом. Мидория ощущает легкую тревогу, но не останавливается, выходя в темный и длинный туннель.       Даби вальяжно рассаживается на стуле, закидывая ноги в армейских берцах на металлический стол, где поодаль лежат записи. А юноша, отодрав с покрасневших скул истончившийся слой льда, поблескивающий кровавым блеском под светом лампы, переводит взгляд на самоуверенного злодея, удивляясь и невольно подмечая, что угольные волосы выкрашены в черный довольно небрежно, из-за чего ободранные белые волосы контрастно выбиваются. И какая бы не царила флегматичность на лице, Шото не может оторвать взор, ужасаясь изуродованной внешности: во многих частях тела, в частности и с лица, давно слез слой кожи, открывая вид на обугленную плоть, за которую крепятся стальными скобами оставшиеся куски эпидермиса. Крылья носа с хрящами ушной раковины покрыты частым пирсингом, хоть юноша и сомневается, что подобное изделие протыкает тело для красоты. И лишь безумно выразительные ярко-голубые глаза поражают восхитительностью.       — Если бы я не знал, что наша мать насильно содержится в психушке, то тоже бы спутал Фунджи с ней. Уж больно похожи на первый взгляд. Выйдет забавно, если она все-таки окажется нашей родственницей, — с удовольствием произносит темноволосый злодей, держа голову навесу и изучая высокие потолки, затянутые тьмой. — Но все же выдают глаза… У нее они какие-то синие, а у Рей шоколадно-карие.       — Что ты несешь… — с трудом выдавливает Тодороки через тяжелое дыхание, не в силах оторвать испуганный взгляд от выразительного взора, который уж слишком напоминает отцовский.       — Да ладно тебе! — удивленно вскрикивает Даби с легким смешком, посмотрев на сконфуженного парня. — Я, конечно, понимаю, что ты при последней нашей встрече был совсем мелким, но признал же в Фунджи свихнувшуюся Рей.       — Потому что каждую ночь в кошмарах вижу, как мать выливает кипяток мне на лицо.       — Мило, — темноволосый мужчина отворачивается, без интереса наблюдая, как потрескивает лампа, постукивая отросшими ногтями с неприятной пигментацией по костяшкам второй руки. — Чертов ублюдок все-таки довел Рей до белого каления, — раздраженно добавляет Даби.       — Скажи… ты… — Тодороки чувствует себя ужасно жалким, боясь прислушиваться к своему дрожащему с хрипотцой голосу, поджимая трясущиеся ладони, — ты же Тоя? Но… старший брат ведь погиб… как так вышло…       — Хотя бы имя мое помнишь, — грустно ухмыляется старший злодей, заглянув наконец-то в гетерохромные глаза, которые являются смесью от обоих родителей: отцовская сторона горит ярко-голубым, а материнская поражает красотой шоколадно-темной радужки под белоснежными прядями. — Что вам наплел отец после моего исчезновения?       — Во всем виновата мать, лишь она и ее глупость погубили старшего сына, — дрожащим голосом повторяет Шото заученную болью истину, которая на протяжении долгих лет впивалась в рассудок.       Даби неожиданно психует, со всей дури пиная тяжелый стол, из-за чего металл гулко бьется о камни с оглушающим грохотом, а он возвышается, тяжело дыша и разворачиваясь на берцах одним резким движением, впившись ладонью, на которой совсем нет необходимого слоя кожи, в разноцветные волосы брата на затылке.       — Запомни, навсегда запомни и не смей говорить про нашу мать его ублюдские слова. Рей своей шкурой жертвовала, чтобы спасти меня, а наш отец лишь трусливое ничтожество, — мужчина отпускает сжатые пряди, немного жалея о подобной грубости, и с утешением похлопывает младшего брата по плечу.       — Умоляю, расскажи, что случилось в прошлом.       Даби вновь по-грустному ухмыляется, упираясь плечом в пыльную стену и рассматривая кровавые разводы, давно засохшие на юном лице и отвратительном ожоге.       — До тебя у Рей было трое детей. Вот только сила отца передалась мне одному. Он настолько ненавидел Всемогущего, что начал мои тренировки еще до появления причуды, а если я плакал и просился к матери, то жестоко наказывал. А стоило моей причуде пробудиться, то я и вовсе забыл про белый свет. Ему было все равно, что доктора пытались донести до него о моем несформировавшемся организме. Каждый чертов день Рей ревела в подушку, каждый чертов день она пыталась не подпускать ко мне отца, каждый чертов день ее избивали за подобную защиту, и каждый чертов день мой огонь становился сильнее. А Старатель мечтал, чтобы я смог овладеть синим пламенем в совершенстве. Но когда я вошел в подростковый возраст, то он превратился в еще большего мудака. Помню, как я однажды ослаб из-за болезни и не мог создать даже обычный огонек, тогда этот идиот озверел, подумав, что я притворяюсь. И избил. Если бы не мать, то, скорее всего, я бы так и откинулся там. Только через несколько дней мне удалось проснуться под капельницей и увидеть, что зареванная избитая мать была рядом все время. В тот день я впервые увидел нашу бабушку. К слову, довольно статная и красивая женщина. Она помогла моей матери подстроить мою же смерть. Было жутко видеть свой якобы труп, но тогда все мысли занимал лишь страх за Рей, ведь ей предстояло остаться в доме Старателя, горюя над мертвой куклой.       Шото упирается позвоночником в стену катакомбы, покрытую стальной сеткой, сдерживающей за собой небольшие камни, медленно оседая и совсем не обращая внимание на боль, когда кожа рвется через теплую кофту об острые камни. Он нажимает ладонями на глазные яблоки, тяжело дыша и ощущая фантомный вкус желчи на языке из-за воспоминаний о детских избиениях, после которых его долго и мучительно рвало. В ушах звенит от всего понимания и плачевности ситуации. Рваный вдох застревает в горле, даря дискомфорт и секундное отвлечение. Но юноша все равно ощущает, как сердце, вновь перегоняя новую порцию крови, выделяет жгучую жижу, стекающую по аорте, которая пропитывает настоящей ненавистью и злобой каждый атом организма.       Перед глазами расплываются цветные круги от безжалостного давления, и Шото прекрасно вспоминает в мельчайших подробностях день, когда получил уродующий его шрам на половину лица… Он ступает по длинному коридору на кухню, надеясь, что мать ушла просто попить чаю, а не решила его бросить, ведь проснулся он посреди ночи в пустой и холодной кровати, хоть Рей и уснула рядом с ним, пытаясь успокоить детскую истерику материнской заботой. Его маленькие ладони протирают сонные глаза, а затем он морщится от яркого освещения, заливающего всю кухню. Свист чайника начинает наполнять просторную комнату, дорого обставленную кухонным интерьером. И сквозь неприятный шум слышен дрожащий голос Рей, которая шепчет своей матери по телефону: «Мам… я больше не могу… Шото все больше похож на него… Похож, похож, безумно похож! Понимаешь?! Он его убьет… Энджи убьет моего сына… снова убьет…». Белые брови высоко подняты, а безумные глаза до безобразия распахнуты. Женщина вглядывается в отвратительную сторону ребенка, доставшуюся от «великого героя», даже не замечая, что надоедливый свист вскипевшего чайника давно исчез, сменившись воплями сына. Горячая вода обжигает нежную кожу, на которую падают огненно-красные пряди, а ребенок не перестает кричать от дикой боли. Шокированная Рей роняет чайник на пол, ступая голыми стопами по кипятку и падая в него коленями, обнимая плачущего сына. Она искренне шепчет извинения, поглаживая белые пряди дрожащей ладонью и роняя горькие слезы.       Чужая ладонь с обгоревшей плотью слабо обхватывает юношеское запястье, отводя от лица. Шото смотрит на старшего брата с безумством и злобой, которая направлена точно не на него. Ярко-голубые глаза ужасают, но Тодороки прекрасно понимает: никто из детей не виноват, что унаследовал отцовские черты.

Виноваты лишь люди, которые насильно отдали молодую девушку замуж за нелюбимого и жестокого человека. Виноват лишь Энджи Тодороки.

      — Успокойся, — по-доброму шепчет Даби, потрепав белые волосы брата, — все будет хорошо. Но теперь расскажи, как тебе удалось связаться с Лигой?       — Изуку Мидория поступил вместе со мной на геройский факультет. Он с самого начала преследовал цели, связанные со Всемогущим, и предложил мне присоединиться к Лиге взамен на месть Старателю. Я знаю лишь то, что лидер, являясь сыном Главы, обманом перенял причуду Символа Мира.       — Интересно выходит, — задумчиво тянет старший злодей, убирая выкрашенные в черный пряди со лба, — но ты не знаешь: пользуются тобой или нет.       — Я сомневаюсь, что Мидория может слепо пользоваться людьми.       — Шото, не будь наивным. Мы злодеи, а он лидер крупнейшей организации.

***

      Рычание вперемешку с воплями разносятся по подвальному помещению, где царит затхлый воздух, распространяющийся по каждому закоулку. По железным прутьям будто бы усердно ударяют ломом, но на самом деле безумный Ному бьется раздробленным черепом о ржавые прутья.       Изуку оглядывает растекающиеся мозги с равнодушием и легким пренебрежением, совсем позабыв про тягу к подобным «животным». Он проходит мимо огромных вольеров, поправляя специальную маску из черного металла, помогающую дышать в подобном месте, поскольку из-за собственной тяжести она впивается в кожу. Душераздирающие вопли становятся тише, когда темноволосый юноша выходит под фиолетовое освещение, и неразумные существа отчетливо видят человека, в ком чувствуют силу создателя, не в силах отличить идентичные причуды двух родных людей. Они начинают звонко щелкать клыкастыми клювами, желая высунуть ужасающую морду сквозь прутья, но лишь травмируют непропорциональную плоть. Вязкая кровь течет к лакированным туфлям молодого лидера, и Изуку мимолетно дергает губы в отвращении, идя дальше, где силуэт Главного смешивается с тенью.       По многочисленным трубкам, соединенных с разнообразными устройствами, течет ярко-фиолетовая с мутно-красными разводами жидкость, даруя темноте свой непревзойденный свет. Все За Одного ровно стоит за вытянутым столом, на котором разложены самые необычные вещества, склянки и ампулы со смесями и порошками. На стеклянной поверхности написаны различные формулы и важные пометки, светящиеся в полумраке неоновым цветом. Изуку провожает каждое движение и химическую реакцию изучающим взглядом, вслушиваясь в монотонное дыхание Главы через излюбленную маску с черным стеклом, не смея заговорить первым.       — Хорошие новости? — с легкой язвительностью, заложенной в фразу, спрашивает Все За Одного.       — Как Вы и просили, я разработал план для дальнейшей миссии, воплотив первостепенные задачи в реальность, — Мидория оставляет небольшую стопку бумаг на краю стеклянной поверхности. — Основная задумка заключается в похищении одного студента во время празднования. Из-за нашумевшего скандала в академии решили перенести спортивный фестиваль на конец осени или же декабрь. Но, во-первых, благодаря разозленному обществу правдой о популярных героях, как и неспособность учебного заведения защищать студентов должным образом, правительство запретило проводить данное мероприятие. Из-за запрета Незу теряет огромные деньги с продаж билетов на спортивный фестиваль и сталкивается с возмущением выпускных курсов, поскольку на подобных мероприятиях они находят спонсоров и места для стажировок. Поэтому директор решил провести закрытое мероприятие в самой академии, на которое будут приглашены лишь студенты с их семьями, преподаватели и про-герои. Оно будет представлять из себя день открытых дверей для родителей, несколько развлекательных моментов, речь лучших учащихся и показательные выступления выпускников, которое будет транслироваться по стране. Во-вторых, Большая Тройка сумела подействовать на выбор даты, и Незу остановился на конце ноября, ориентировочно двадцать седьмое или двадцать восьмое число.       — Чудно, Изуку, — удовлетворенно произносит Главный, высыпая серый порошок в одну из пробирок и интересуясь у сына по поводу плана: — На каком студенте ты остановил свой выбор?       — Очако Урарака: студентка первого «А» курса на геройском факультете. Невысокая девушка с причудой невесомости. Может лишить гравитации человека или предмет, дотронувшись до него ладонью. Сейчас она в положении и является возлюбленной Ииды Теньи, который выходец из знаменитого и богатого рода героев. Мне удалось узнать, что семья Тсукаучи, Тошинори и Ииды в прошлом довольно хорошо общались и по сей день связаны некоторыми узами. Поэтому можно взыграть на внутреннем долге Всемогущего перед близкими людьми. Вряд ли он останется в стороне, когда беременная невестка его хороших знакомых попадет в опасность.       — Она ведь беременна не от тебя, тогда зачем она Лиге? Девчонка не представляет из себя ничего особенного. Я предлагаю Кацуки Бакуго, и даже с ним ты прекрасно сможешь манипулировать Символом Мира, попросив спасти своего «друга детства».       — Учитель, извините за мою бестактность, но мне Ваш выбор кажется опрометчивым. Характер Бакуго схож с его очень мощной причудой, поэтому во время миссии могут возникнуть проблемы.       — По крайней мере, его можно будет с легкостью лишить способностей. Хоть Масару Бакуго и считает, что юное дарование не от него, но его супруга родила довольно способного ребенка. И эту причуду ты можешь забрать себе. Все-таки твою истинную силу необходимо время от времени подпитывать чужими. Да и неужели не хочешь отомстить человеку, который избивал тебя не один год?       — Нет, — Изуку держит голову прямо, гордо расправив плечи и не смея прятать уверенный взгляд. — Я давно стер из памяти свое прошлое. Бакуго избивал и унижал не меня, а несформировавшуюся личность бездушной тени. Я не собираюсь больше питать к нему ненависть или к кому-нибудь еще, уничтожая себя в бесконечном Аду саморазрушения. Поэтому я стану человеком, изменившим мир, за которым пойдут люди.       — Довольно амбициозно, — задумчиво произносит Главный, выводя символы с иероглифами на стеклянном столе.       Мидория рассматривает мутное отражение в черном стекле маски, прислушиваясь к ненормальному гоготу неразумных существ, чьи зубы крошатся о ржавые прутья, создавая отвратительный звук. Безумный вой без надежд является идеальным фоном для удручающих мыслей, вызывающих головную боль.       — Если Вы считаете, что лучше выбрать Бакуго Кацуки, то я не буду перечить Вашей воле. Но все равно не отойду от своего решения насчет Очако Урараки.       — Есть ли уверенность, что Всемогущий будет находиться на мероприятии и приступит к самому заданию по спасению студента?       — Я планирую поговорить с Тошинори перед праздником, надавив на отцовские чувства. Он ощущает ответственность перед своим преемником и сильную привязанность, а когда я попрошу его прийти, чтобы послушать мою речь как лучшего студента в академии, то Всемогущий не сможет отказать. И как Вы говорили, можно будет попросить спасти Кацуки Бакуго, воспользовавшись предлогом о крепкой дружбе и общению с самого детства.       — Неплохо, — с легким равнодушием произносит Все За Одного, раскладывая наполненные ампулы в морозильный сейф.       — В документах подробно расписано все, что я успел сделать и какие вопросы еще предстоит решить. Если произойдут непредвиденные обстоятельства, то можете прислать ко мне Курогири с Тогой.       — Перед уходом можешь забрать свой подарок. Это от высших чинов в честь новой должности, — говорит мужчина, когда видит легкий жест поклона с ладонью на сердце. — А пока я был в Америке, то выкупил коллекцию твоего любимого чая. К сожалению, она была последней, поскольку автора нашли со вскрытым горлом в собственной постели.       — Жаль, у него всегда получались особенные сочетания, — тихо произносит Изуку, поправляя темные перчатки. — На столе с документацией?       — Да, как обычно, — Главный наблюдает с помощью особенной причуды за юношей, держащим идеальную осанку, добавляя металлическим тоном. — Они выбрали в приветственный подарок дорогой коньяк, не смей злоупотреблять подобными напитками. Меньше всего я хочу, чтобы ты превратился в жалкую копию Томуры.       — Даже и не собираюсь, Учитель.