Исповедь лучшего друга

Я всей душой ненавидел Гарри Поттера. Осознание этого пришло ко мне задолго до нашего знакомства. С самого детства любое упоминание о нём вызывало стойкое раздражение и зависть. Окружающие, в свою очередь, будто нарочно с ума сходили по Мальчику-Который-Выжил. Его ставили в пример родители и братья, о нём восторженно шепталась соседская ребятня, газеты не упускали ни единого шанса черкнуть хвалебную статейку, посвящённую национальному герою, хотя никто толком даже не знал, как выглядит этот набивший оскомину Поттер. А выглядел он, как оказалось, совсем неважно. Мелкий заморыш в застиранных вещах на несколько размеров больше необходимого, со сломанными очками и встрёпанными волосами. Я, выросший в условиях жёсткой экономии, смотрелся куда презентабельнее, да и ростом был чуть ли не на голову выше. Мне не хотелось с ним общаться, и даже конфеты, щедрым жестом рассыпанные передо мной на сиденье, не смягчили моего неприятия. Но директор, навестивший Нору за месяц до отъезда в Хогвартс, чётко дал понять, что именно я обязан стать лучшим другом героя. Раньше это казалось какой-то бессмыслицей, но с возрастом стало понятно, что таким образом Дамблдор пытался установить еще больший контроль над Поттером. Но тогда мне достаточно было звона галлеонов, на которые мама купила новую мантию и школьные принадлежности, чтобы усмирить свой нрав и прикинуться хоть другом, хоть братом. То ли я действительно умело притворялся, то ли Поттер был совершенно слепым и наивным, но он принял мой «интерес» за чистую монету и охотно отвечал на все вопросы. Наш диалог прерывали несколько раз, давая мне передышку, за что я был благодарен каждому, кроме одного. Малфой ворвался в купе так нахально и уверенно, будто не только поезд, но и вся магическая Англия принадлежала ему. Ох, Малфой, его я ненавидел даже больше, чем Гарри Поттера, и если последнего я мог терпеть рядом, то белобрысый урод вызывал у меня чистую, ничем не замутнённую ярость. Он имел всё, о чём я мог только мечтать, — баснословное состояние, роскошную одежду, популярность и влиятельных родителей, и гадёныш, явно догадываясь, тыкал мне этим в лицо. Стоило увидеть его самодовольную рожу, и я будто залпом глотал огненный шар. Малфой настойчиво пытался подружиться с Поттером, и этому была вполне очевидная причина — хорёк считал, что с его-то высоким социальным статусом национальный герой был бы подходящей кандидатурой на роль лучшего друга. Чего я не мог понять, так это того, что заставляло высокомерного выскочку годами искать Поттера взглядом в толпе. Его незримое присутствие было ощутимо почти всегда, когда мы находились вне гриффиндорской башни. Иногда мне даже казалось, что он преследовал Поттера, этот странный пристальный взгляд. Взгляд, который в какой-то момент начал вызывать у меня нешуточный гнев. Смешно вспоминать, но во время совместных уроков я специально садился так, чтобы загородить собой Гарри. Малфой это прекрасно видел и смертельно бледнел от злости, непроизвольно корча гримасы и сжимая кулаки. Поттер же оставался в блаженном неведении, впрочем, как и всегда, когда дело не касалось его напрямую. Директор исправно приносил оговоренную сумму галлеонов и отдавал матери. Иронично, но датой оплаты за дружбу было каждое тридцать первое июля. Раз в неделю-две в течение следующего года я был обязан доносить Дамблдору о странном, нелогичном или выходящем за рамки поведении Поттера, благо поводов всегда было предостаточно. Помимо прочего, мне необходимо было направлять героя в нужную сторону, подливать выданные матерью зелья и просто быть рядом, чтобы в случае чего вызвать директора. Мучила ли меня совесть? Нет. Я всё ещё ненавидел этого придурка. Однако ненависть стала другого оттенка, к ней, неведомым для меня образом, приросла едкая жалость и немного, совсем капельку, восхищение. Я даже привык к Поттеру настолько, чтобы скучать по нему во время каникул или наслаждаться совместными матчами по квиддичу. А ещё мне было интересно взглянуть на него глазами Малфоя, понять, чем же он так зацепил хладнокровного слизеринского выродка, что тот из кожи вон лез, лишь бы привлечь к себе внимание. Бойся своих желаний, Рональд Билиус Уизли, потому что на четвёртом курсе одно из них все-таки сбылось — я вдруг на своей шкуре осознал всю подноготную малфоевского поведения. Пубертатный период сделал с моими гормонами что-то ужасное. Иначе как объяснить, что у меня впервые встало от дружеских объятий Поттера. Последующие мокрые сны с его участием тоже не добавляли радости. Мне снился хоровод совершенно безумных сцен и становилось страшно от того, что после пробуждения я ощущал дикое чувство потери и тоски, немедленно хотелось снова заснуть. Там, в глубинах моего подсознания, я имел полное право прижать Поттера к стене и грубо поцеловать в Большом зале, чтобы мерзкий Малфой видел, как мой язык исчезает между геройских губ. И выдуманный мной Поттер покорно отвечал, постанывая и прикрывая глаза от удовольствия, а я в свою очередь не скупился на ласки и трогал его во всех местах, куда дотягивались руки. Эти сны сводили с ума, выводили из колеи и пьянили не хуже дешёвого огневиски, украденного из отцовского сарая прошлым летом. Я стал не просто раздражительным, а невыносимым. Даже терпеливая Гермиона старалась не попадаться мне на глаза лишний раз. А уж Гарри, после нашей громкой ссоры, и вовсе не смотрел в мою сторону. Мне казалось правильным устроить себе небольшой отдых от его вечных проблем и нытья, чтобы обдумать происходящее и понять, что делать дальше. Но этот план провалился в тот же миг, когда я увидел, как к одинокому Поттеру, сидящему на берегу озера, подходит Малфой. Я как раз проходил мимо, собираясь наведаться к Хагриду, когда стал свидетелем этой странной сцены, пришлось даже спрятаться за ствол большого дерева, чтобы остаться незамеченным. О чём они говорили, я не слышал, но зато прекрасно видел, как слизеринский гадёныш схватил Поттера за руку, яростно что-то втолковывал и смотрел тем самым голодным взглядом. Гарри сначала дёрнулся, а потом замер, внимательно вслушиваясь в речь Малфоя. Когда же тот замолчал, Поттер неуверенно кивнул и мягко высвободил руку, дотронувшись пальцами до чужого запястья. И что самое поразительное — он улыбнулся. Улыбнулся так неловко и искренне, будто рядом был не мерзкий хорёк, а я или Гермиона. Малфой в тот момент выглядел настолько пришибленным и завороженным, что пялился на Гарри ещё с минуту, не моргая. В тот же вечер меня вызвал к себе Дамблдор и настоятельно рекомендовал прекращать бойкот. После увиденного я и сам готов был помириться с Поттером, хотя всю дорогу до башни убеждал себя, что просто не хочу лишаться звонких галлеонов. Однако поговорить мы смогли только после первого испытания Турнира. И мне было стыдно от того облегчения и почти эйфории, которые я испытал, когда руки живого и невредимого Поттера сомкнулись за моей спиной. И я уж точно был польщен тем, что оказался самым дорогим для него человеком, пусть и пришлось искупаться в ледяном озере. В тот момент казалось, что все будет как прежде, но очень скоро стало ясно, насколько сильно все изменилось. К концу пятого курса я больше не мог делать вид, что ничего не происходит. Поэтому, выгадав время, когда в спальне будем только мы одни, я прижал Поттера к стенке, разумеется, только в переносном смысле. И он выложил всё как на духу. Не уверен, что хотел бы ещё раз услышать из его уст восхищённые дифирамбы Малфою, который помог с первым заданием Турнира, предупредил о драконах, а потом и вовсе достал где-то жабросли. Я и раньше замечал, что Гарри часто исчезает по вечерам, но списывал это на возобновившиеся ночные прогулки. Оказалось, всё это время он торчал с Малфоем в Выручай-комнате. — Мы узнаём друг друга заново, — сказал тогда Гарри. — Он всё такой же гад и временами ужасно раздражает, но с ним действительно интересно общаться. То ли Поттер рассказал Малфою о нашем разговоре, то ли тот и сам догадался, но его высокомерная ухмылка «смотрите все, я победил!» появлялась всякий раз, стоило нам столкнуться. И от этого желание разбить в кровь его физиономию росло с каждым днем. Гарри же, сбросив груз тайны с плеч, выглядел куда расслабленнее, совершенно не замечая моих сжатых кулаков и окаменевшей шеи. И если раньше его внимание делилось на нас с Гермионой поровну, то теперь чёртов Малфой занял большую часть времени. Они проводили вместе вечера, ходили иногда в Хогсмид, устраивали ночные вылазки под мантией-невидимкой и перебрасывались записками на уроках. Хорёк в те дни выглядел так, будто выиграл миллион галлеонов, его кислая мина с извечной гадкой ухмылкой вдруг исчезла, уступив место пусть и скупой, но улыбке. Кто бы мог подумать, что для счастья ему не хватало присутствия Поттера на расстоянии вытянутой руки. Впрочем, я подсознательно догадывался об этом с того самого момента, как увидел разочарованный взгляд отвергнутого одиннадцатилетнего мальчишки. Я надеялся, что хоть Гермиона вразумит Поттера, но Грейнджер была в полнейшем восторге от происходящего и только подзуживала Гарри продолжать общение со слизнями. За наш стол в библиотеке вдруг стали садиться Паркинсон и Забини, которые быстро нашли общий язык с Гермионой на почве обоюдной любви к учебе. Пожалуй, только я был в бешенстве от всей этой ситуации. Я не доверял слизеринцам и постоянно ждал от них подвоха. Что ж, интуиция меня редко подводила. То, что Малфой впустил в школу Пожирателей смерти, стало громом среди ясного неба. Я бежал по коридорам в сторону выхода, обороняясь от нападавших. На шаг впереди была Гермиона, а за спиной слышалось тяжёлое дыхание запыхавшегося Невилла. Мы искали Гарри, но так и не смогли найти, оставалось надеяться, что его вообще нет в Хогвартсе. Впрочем, он не был бы Гарри Поттером, если бы не оказался в самой гуще событий. Пусть и издалека, но я видел, как он бежал за Снейпом, насылая заклятия, но промахиваясь. Профессор же буквально тащил на себе Малфоя, который выворачивался и постоянно оглядывался. Дальнейшие события неслись со скоростью Хогвартс-экспресса. Смерть директора потрясла меня, но не огорчила. Старый манипулятор и так прожил достаточно, ещё и, наверняка, на сотню лет вперёд оставил заданий и указов. Так и вышло, едва переступив порог Норы, мне вручили письмо от Дамблдора. Если опустить любимые директором высокопарные философские намеки, то в письме говорилось о том, что я должен следить за Поттером и в конечном итоге подвести его к главной миссии — сразиться с Волдемортом. В тот момент у меня накопилось достаточно денег, чтобы все бросить и уехать, завязать и с Поттером, и с войной, и с моими дурацкими чувствами. Я даже представлял свой побег, мысленно обдумывая, какую страну выбрать и что взять в поездку, пока не понял, что просто не смогу оставить этого нелепого идиота одного. Именно тогда я вдруг понял, как сильно Поттер влиял на окружающих людей. Его либо любили, либо ненавидели. За него убивали, за него умирали, его имя стало нарицательным, когда дело касалось Света. Я всё ещё ненавидел его, но отчаянно боялся потерять. Впрочем, ненависть была лишь застарелой привычкой. Даже докладывая Дамблдору обо всем происходящем и получая за это щедрую плату, я не считал себя предателем или злодеем. С этой ролью прекрасно справлялись другие. Взять хотя бы Снейпа. Иногда мне казалось, что его ненависть можно потрогать руками, настолько густой и концентрированной она была. Как вязкое зелье, которое заливает рот, нос и глаза, душит, оглушает и ослепляет. Я завидовал Снейпу, ведь тот мог выплеснуть накопившуюся желчь на Поттера совершенно безнаказанно. И чёртов Поттер в конечном итоге всё равно прощал злобного сальноволосого гада. Что уж говорить о Волдеморте. Впрочем, с этим персонажем до самого конца всё было не ясно. Его больная одержимость Поттером пугала и настораживала. Политика, маглы, пытки и убийства — все отходило на второй план, и было лишь средством достижения главной цели — поймать Гарри и посадить на цепь подле себя. Выиграй в войне Тёмная сторона, и моего друга ждала бы совсем незавидная участь, смерть стала бы для него избавлением. Пожалуй, единственным равнодушным всегда оставался Дамблдор. Он, словно старый паук, мерно плёл свою паутину, а пауки мне были противны даже больше, чем слава и деньги Поттера. Я всегда был отличным стратегом и неплохо разбирался в людях, а уж показательная безалаберность, граничащая с глупостью, давали мне неоспоримые преимущества. Окружающие, включая директора, просто не воспринимали меня всерьёз. Не составляло особого труда понять, что Альбус Дамблдор играет только за себя и собственные интересы, жизнь Гарри ему была невыгодна. И если в детстве я старался максимально выслужиться за полученные деньги, то последние два года информация, выдаваемая директору, становилась всё более размытой. В конце концов я стал напропалую врать, зелья же просто выливал, либо менял содержимое флаконов на что-то безопасное, вроде воды или бодроперцового. Признаю, каждый раз удивлялся, как меня ещё не раскрыли. Письмо Дамблдора я с огромным удовольствием сжёг, надеясь, что с прошлым покончено. Если бы я мог тогда знать, как сильно нам аукнется любовь старика к недомолвкам и тайнам и как часто я буду поминать его недобрым словом. Первое время я стойко переносил лишения, холод и голод, и пёр вперед, как упрямый гиппогриф, да ещё и старался подбадривать приунывших друзей. Но крестраж с каждым днём всё сильнее влиял на нас. Мне он показывал шокирующие сцены между Гарри и Гермионой, которые никак не желали покидать меня даже во снах. В какой-то момент, совсем обезумев от ревности, я начал ухаживать за Грейнджер, лишь бы та ни в коем случае не посмотрела в сторону Поттера. Мне было плевать на её чувства, поцелуи были механическими, объятия вынужденными. Что и говорить, актёром я был великолепным, и млеющая Гермиона ни секунды не сомневалась в моей искренней симпатии. Даже такая тяжёлая жизнь вошла в колею, выбор нового места, аппарация и дежурство стали ежедневной рутиной. До того самого момента, когда из-за влияния крестража Гарри узнал про мои доносы, про мою жгучую ненависть, про ложь и манипулирование Гермионой. Он тогда просто спросил — зачем, Рон? А я так же просто ответил — ради денег, ради выгоды, ради себя. Я ждал, что он будет кричать, что ударит меня, в конце концов, но Гарри просто застыл, глядя прямо перед собой. Выражение полнейшего отчаяния на его лице мне не забыть никогда в жизни. Ещё ни разу мне не было так тошно от самого себя, так мучительно стыдно и страшно. Я психанул и ушёл, куда глаза глядят, а потом аппарировал в первое попавшееся место, надеясь, что меня расщепит в процессе. Но по какой-то случайности попал прямиком в коттедж «Ракушка». Думал, проветрю голову и вернусь, еще и припасы собрал, но на следующий день от палатки не осталось и следа. К счастью, через некоторое время мне всё-таки удалось найти друзей, и как раз вовремя. И пусть меня трясло от холода и пережитого напряжения, но, прижимая к себе сипло дышащего Поттера, я едва ли не впервые чувствовал себя на своем месте. Война была жестокой и кровопролитной. Пока мы скитались по лесам, были не особо осведомлены о тех ужасах, которые творят Пожиратели смерти. Но стоило попасть в лапы егерям, нас тут же с головой окунуло в происходящее безумие. К тому моменту мы с Гарри толком не разговаривали долгое время. Он не хотел обсуждать мои «подвиги», а я не решался заговорить первым, боясь нарушить хрупкое перемирие. Стоило бы извиниться, но я считал, что для этого ещё будет время. Как оказалось, время — это единственное, чем мы не располагали. До Битвы за Хогвартс я всегда думал, что мы будем жить вечно, играть в квиддич, есть мамины пироги с патокой, отлынивать от домашнего задания и вытаскивать закопавшуюся в библиотеке Гермиону на свежий воздух. Она бы сдала все экзамены на отлично, а мы с Гарри — как придётся. Впрочем, этого точно должно было хватить для поступления в Аврорат, навстречу новым приключениям, навстречу будущему. Возможно, тогда я бы решился подойти к Гарри и сказать, что давно уже не ненавижу, что думаю о нём постоянно, что боюсь потерять. А может быть, у меня хватило бы смелости поцеловать его. До последней секунды я не сомневался, что все мои планы осуществимы, пусть и в отдалённом будущем. До последней секунды я был уверен, что вечный везунчик Поттер выкарабкается и уничтожит Волдеморта. До последней секунды я надеялся, что лучший друг хотя бы просто простит меня за предательство. А потом Гарри Поттер умер. Я чувствовал, как перед глазами двоится и земля уходит из-под ног. Всхлипывающая Гермиона прижалась ко мне, её волосы пахли дымом и гарью, она что-то быстро говорила, а я всё не мог отвести взгляд от Хагрида, держащего на руках тело Гарри. Всё вокруг внезапно стало таким бессмысленным и пустым. — Драко, — прошептал Люциус Малфой, но в той тишине, что образовалась на поле боя, его голос прогремел, словно гром. — Иди сюда. Я краем глаза заметил бледного Малфоя, чьё лицо не выражало ровным счётом ничего. — Драко, выходи! — настойчиво приказала Нарцисса. Малфой шагнул в сторону матери и вдруг поднял палочку. Что за заклятие он послал в Волдеморта, я так и не понял, но тот быстро отбил атаку и пустил в ответ Круциатус. — Предатель! Предатель! Визги Беллатрисы, крик боли младшего Малфоя и мольбы его родителей слились в сплошную какофонию. И я пропустил момент, когда Поттер то ли воскрес, то ли ему надоело ломать комедию. Факт оставался фактом, наш герой был живее всех живых, и ему удалось уничтожить Волдеморта. Великий Тёмный Лорд обратился в дурно пахнущую кучку пепла, а сам Гарри попросту исчез.

***

Я постучал, чувствуя, как всё тело потряхивает от переполнявших эмоций. Понадобилось больше года, чтобы найти адрес, восемь упорных попыток пройти сквозь мощнейшие отводящие внимание заклятия и один серьёзный разговор с Гермионой, которая совершенно точно что-то знала, но предпочитала молчать. С защитными чарами оказалось сложнее. Красивый белый особняк в маггловском районе Парижа был буквально покрыт коконом заклинаний, настолько плотным, что подобное можно было встретить разве что в старинных родовых поместьях. Скорее всего, меня бы вышвырнуло на другой конец города, будь в голове хоть намек на желание навредить хозяину дома. Но всё, чего я хотел — просто убедиться, что он в порядке. Заслышав щелчок замка, я в приступе волнения сжал кулаки, точно зная, кто откроет мне дверь. Он очень изменился, шрама больше не было, как и очков, волосы отросли и теперь выглядели куда приличнее, одежда сидела по фигуре. Но это был всё тот же Гарри — ярко-зелёные глаза, знакомые нервные жесты и мимика. Просто приятели или фанаты точно прошли бы мимо, но я был рядом восемь лет и узнал бы его, даже будь он под обороткой. По его лицу пробежала тень, брови взлетели вверх, а глаза удивлённо расширились. Я совершенно не хотел пугать или как-то нарушать его спокойствие, поэтому быстро выпалил первое, что пришло в голову: — Пожалуйста, подожди, Гарри! Это не займёт много времени, просто выслушай. Поттер недоверчиво нахмурился и медленно кивнул. — Детка, ну кто там? — раздался знакомый с детства голос, манерно растягивающий гласные. Я зажмурился на секунду, пытаясь справиться с новыми фактами. А потом вдруг наткнулся на Малфоя, который смотрел на меня сузившимися глазами, напряжённо ухмыляясь и собственнически обнимая Поттера за талию. — Что он здесь делает? Нищим не подаём! — Прекрати, — Гарри пихнул Малфоя локтем в бок, бросив на него предупреждающий взгляд. — Я хотел извиниться и удостовериться, что у моего лучшего друга все хорошо, — просто сказал я, глядя прямо на Гарри. Тот вдруг бледно улыбнулся, подмигнул насупившемуся Драко и ответил: — Думаю, он счастлив больше, чем когда-либо. Кивнув, я уже было развернулся, когда Гарри внезапно шагнул вперед, хватая меня за рукав. — Надо было просто прислать сову, Рон Уизли. Я жду её уже Мерлин знает сколько времени.

***

Я возвращался домой и чувствовал, как впервые за долгие полтора года могу дышать полной грудью и улыбаться.