Бесполезное, квадратное и пустое

      Снег опускался на стекло светового фонаря крупными хлопьями. Согревался и исчезал, отражая в каплях воды свет множества окон окрестных домов и уличных фонарей. И тогда Рафаэлю казалось, что по черному небу и по его собственному отражению в нем текут золотые звезды. Сползают сквозь прозрачную преграду на тонкий провод, охвативший кольцами потолочные балки, деревянные рассохшиеся стойки. Провод, скользнувший куда–то в темноту черного, чужого чердака. И на этом проводе водные брызги вспыхивают золотыми огоньками, уже не такими далекими и одинокими, а ручными, домашними. Теплыми гроздьями волшебного, чарующего света. Ему представлялось, что достаточно протянуть руку — и можно зачерпнуть этого сияния полную горсть. Ощутить ее сказочность, растереть, точно волшебную пыльцу, пальцами. Или умыться, словно родниковой водой. Сощурившись так, что огоньки на мгновение превратились в остроконечные звезды, хулиган слабо улыбнулся. Иллюзия чудесного мира, которого, может, и в помине не существовало, но так хотелось прикоснуться к нему если не грубостью рук, то хотя бы… хотя бы жадностью глаз.       Лежа на спине на теплом темно–красном пледе, закинув руки за голову, мутант смотрелся, как в зеркало, в наклонные стекла фонаря. Снег все шел, и было странно оттого, что он, падая сверху, никак не проникнет сквозь, не укроет тело хулигана белым покрывалом. Простая физика вещей вдруг стала недоступна для понимания. Представив, как Донателло, увидев брата, распростертого среди освещенного золотыми гирляндами чердака, покрутил бы у виска пальцем, да еще присвистнул для большей убедительности, Рафаэль тихо рассмеялся. Иногда, осознавая то, что он делал и о чем думал, сам готов был и крутить, и свистеть. Но сейчас не хотелось. Нежась на пледе, мутант с упоением вдыхал запах старого дерева, сосновых веток и… света.       Свет имел запах, цвет и вкус. Оставался на губах медовой памятью прошедшей весны, когда цвели липы. Древесно–лепестковый призрак был особенно живуч, он никак не желал покидать Рафаэля. Наверное, потому, что россыпью белых цветов мутант выводил на влажном ночном асфальте знак бесконечности. Бесконечности весны, бесконечности тепла, бесконечности силы и бесконечности счастья. А потом ступни пронеслись по белоснежному символу, разметая бесконечность в одну прекрасную секунду безудержной радости. Рафаэль помнил, как вскочил и помчался следом за неугомонным братом. Но ладони, обсыпанные липовой пыльцой, еще долго хранили теплый аромат. Аромат бесконечности.       — Майки, балбесина! — Рафаэль гнался за ним, смеясь. Неожиданно Микеланджело остановился посреди лужайки, и хулиган по инерции налетел на него, сбивая с ног. Оба повалились в молодую траву, покатились кубарем, хватаясь друг за друга и хохоча. Затеяли возню, изображая приемы, которым учил мастер. Толкались вполсилы, пока, наконец, Рафаэль не ухватил брата за плечи и не прижал к земле. — Ты зачем все растоптал?..       — Потому что ты рисовал чушь, — отозвался младший, смеясь. Но глаз не коснулась искренняя веселость улыбки. Они остались темны и серьезны, и Рафаэль немедленно присмирел. Хотел отпустить, но тот неожиданно ухватил его за запястья и, удерживая, все еще улыбаясь, тихо произнес, — кому нужна бесконечность, сам подумай? Вся прелесть в том, что момент мгновенен. Люби его. Сейчас, сию секунду люби, люби каждую секунду, — он как будто требовал, внятно выговаривая слова. — Потому что завтра этого мгновения не будет. Будет другое, но не это.       — Ты нахватался умных мыслей у Лео? — Рафаэль постарался обернуть происходящее в шутку, но не сумел, засмеялся неловко и невпопад.       — Да нет… само пришло, — Микеланджело засмеялся тоже, снова став прежним, дурашливым Майки. И неожиданно добавил, — Лео об этом ничего не знает. Он, как и ты, рисует бесконечность.       Свет гирлянды замирал на коже теплыми лучами минувшего лета. Рафаэль задумчиво глядел в темноту сквозьфонарного неба и улыбался собственным воспоминаниям. Хулиган оказался способным учеником, потому что с той минуты учился любить. Страстно любить каждое мгновение тишины, беспечности, темноты, безоблачности, правдивости, откровения. Тепло присутствия родных, спокойное прозрение одиночества. Он научился быть счастливым. Не создавать видимость, а действительно быть. Как сейчас. Потому что шел снег. Потому что плед был красным. Потому что гирлянды мерцали так тепло и так сказочно…       Кофе и выпечка. Рафаэль закрыл глаза, наслаждаясь дивным запахом, наполнившим чердак. Ему не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что пришел Майки. Содержимое двух картонных стаканчиков и небольшого бумажного пакета выдало его. А еще холод, проникший вместе с братом с улицы. Уцепившийся за его вязаную шапку, шарф, варежки, куртку… Приподнявшись на локтях, Раф смотрел, как брат, забравшийся в слуховое окно, осторожно складывает на пол угощение, снимает одежду и развешивает ее на трубах общедомового отопления.       — Вот это твое, — Раф изобразил, как держит пальцами за плечевые швы куртку, — педантичное отношение к вещам начинает смахивать на повадки Донни.       — Серьезно? — Майки обернулся, улыбнувшись. — Знаешь, почему я так делаю?       — Ну?       — Потому что на улице собачий холод и снегопад. Если вещи не просушить, мне придется напяливать мокрое. А в минус двадцать в мокром, знаешь ли, не очень комфортно. Морозненько так, я бы сказал, — он расправил варежки, кинул рядом шапку.       — А сейчас мне кажется, что пора звать экзорциста и изгонять из тебя Леонардо, — Раф насмешливо фыркнул, а Майки в ответ только засмеялся. Подняв пакеты и стаканы, направился к брату. Остановившись, оглядел чердак. В глазах его промелькнул детский, наивный восторг.       — Вот это ты заморочился!       — Нравится? — Раф спросил небрежно, но сам напряженно ждал ответа. Он видел, что младший брат несказанно доволен, но, по старой привычке, продолжал ждать озвученной похвалы. Ждать, что и Микеланджело влюбится в эту секунду. Завтра ее не станет, как и прочих мгновений вечера, но сегодня они вместе будут наслаждаться ею. Каждой из них.       — Безумно, — просто отозвался мутант. — Мне кажется… мне кажется, что сейчас откуда–нибудь нам на голову свалится Санта и пара десятков оленей!       — Ну, нет уж, извините! — тут же буркнул Раф. — Я не для него все это устроил! Пусть я эгоист, но не позволю старому бородачу портить мне вечер!       — Раф, — Майки улыбнулся, подсаживаясь к брату на плед. — Ты как ребенок, честное слово. Я пошутил.       Рафаэль, принимая игру, изогнул бровь в притворном удивлении.       — Оленей не будет?       — Ни одного. Даже Лео дома.       Оба засмеялись шутке. Рафаэль потянулся к стаканам, вытащил крайний, глотнул. Довольно улыбнулся — он любил узнавать свой стакан вот так, интуитивно, не спрашивая Микеланджело. Этот нелепый вопрос «где чей?» всегда раздражал темперамента. Он не думал о том, что младший всегда умышленно подвигал ему — его. Сладкий горьковато–шоколадный вкус мокко с кокосовым сиропом оскорбил бы любого кофемана, но Раф только с наслаждением глотнул снова. И взглянул на гирлянды. До чего же хорошо!       — Будешь булочку? — Майки шуршал пакетом.       — Ты как заботливая няня на пикнике, — Рафаэль вытянулся, жмурясь на свет и потягивая кофе.       — Будешь? — повторил Микеланджело, улыбаясь.       — Нет, мамочка.       Младший молча жевал пирожное с ванильным кремом, глядя куда–то в темноту чердака. Рафаэль изучал его, ожидая, что последует за тишиной. Опустил голову на локоть, думал только о том, что такие чудесные минуты не должны заканчиваться. Настроение обязано оставаться навсегда, вылепливаясь какой–нибудь волшебной дверью. Той самой, которую лет в пять безуспешно разыскивал Микеланджело, начитавшись Алисы в Зазеркалье. Дверь, которую, когда захочется по-собачьи завыть от безысходности, усталости или тоски, всегда можно отворить. И юркнуть туда. Убежать в золотистый вечер накануне Рождества, напитанный ароматами, дыханием, хрустом крафта, кофе, тишиной, снегом… Закрыв глаза, Рафаэль погружался в сладкую мечтательную дрему.       — Там когда-то должна была быть дверь, — тихо произнес Микеланджело, неотрывно смотрящий во мрак.       — Куда? — хулиган от неожиданности открыл глаза.       — В куда–то.       — Потрясающий ответ, — Рафаэль усмехался, но уже давно такие совпадения мыслей сбивали его с толку. Он не всегда говорил об этом младшему брату, чаще молчал. Но наблюдал за ними, как за вспыхивающими в ночи светляками. Они казались чем–то чудесным, небывалым, нереальным. Радовали душу одним своим присутствием. Не было нужды ловить их, прятать в банку, держать под подушкой. Просто наблюдать и наслаждаться тем, что они есть.       — А разве нет? — Майки, наконец, оторвался от созерцания и обернулся. В ярко–голубых глазах горели, отражаясь, золотистые волшебные огоньки гирлянды. — Все равно у каждого это «куда–то» свое.       — Придумал бы название поинтереснее.       — Знаешь, что я заметил? Чем больше названий, тем меньше чудес, — Майки лукаво подмигнул. И, поняв, что ступил на почву долгих философских рассуждений, неожиданно отломил кусочек пирожного и, не предлагая, просто сунул Рафаэлю в рот. — На, попробуй вкусняшку!       Расхохотался, глядя на старшего, перемазанного кремом. Раф, сдерживая смех, пытался утереться рукой, жуя сладости. Покачал головой, взглянул на Микеланджело.       — Все или есть еще?..       — Облизнись.       Раф послушно высунул язык. Долго, под пытливым взглядом брата, пытался найти оставшийся крем. Но тот только отрицательно качал головой. Не выдержав, фыркнул:       — Да вытри, я же не вижу, где осталось!       — Ничего не было, просто за тобой очень смешно наблюдать, — расхохотался Майки и вскочил, чтобы Раф, смеясь, его не достал. Остановился, прислонившись плечом к деревянной стойке. У хулигана могло хватить ума напасть, чтобы отыграться за шалость. Но, кажется, он был в слишком благостном и ленивом настроении, чтобы подниматься на ноги, поэтому мутант вскоре вернулся на свой край пледа. Рафаэль снова уставился в черное небо светового фонаря.       — Я принес тебе подарок, — тихо сказал Микеланджело. — Угадаешь? Это бесполезное, квадратное и пустое.       — Если бы не «квадратное», я бы решил, что ты оторвал Лео башку и пустил на сувенир, — ухмыльнулся хулиган добродушно. Прикрыл глаза, размышляя. Зная брата, понимал, что ответ будет непростым, но в кои–то веки хотелось догадаться самому. Сколько лет подряд не получалось. А сейчас… бесполезное…       — Оно все время бесполезное или бывает полезным? — пользуясь правом на три подсказки, уточнил хулиган.       — Зависит от тебя, — отозвался младший. Раф не видел, но слышал по голосу, что Майки очень доволен затеянной игрой.       — Та–а–ак. Значит, если это бесполезное наполнить… ладно, понял. Квадратное или кубическое? И, если ты скажешь, что кубическое, значит, подсказка не считается. Потому что у тебя, олуха, все плохо с геометрией!       Микеланджело расхохотался.       — Не, не кубическое. Параллелепипедическое. Только тебе это все равно ничего не даст.       — Бесполезно–полезное параллеле… откуда ты берешь эти словечки, мелкий?! Звучит как что-то, за что дают срок по статье. О`кей. Пустое. Это… что, какой–то ящик?       — Даешь ответ?       — Ну… ну пусть да, ответ. Ты принес мне пустой ящик? — открыл глаза. Майки поднялся и ушел к оставленным вещам. Вернулся, неся что–то в ладони. Не доходя, перебросил брату, и Рафаэль легко поймал подарок в воздухе. Оглядел. Коробок раза в четыре больше спичечного. Обычный коробок из картона, в который упаковывают небольшие посылки. Коробочка. Даже не цветная. Рафаэль открыл ее — пусто. Потряс, рассчитывая на второе дно. И понял, что смысл не в этом. Он что–то должен был туда положить для того, чтобы она перестала быть «просто бесполезным коробком» и стала… чем–то. Подарком от Майки. Понимая, что сам не справится, Раф осторожно произнес, — я тупой, да?       — Ну, в этом году не очень, — великодушно отозвался младший, усаживаясь рядом. Притянув к груди колени, обхватил их руками. Взглянул на брата, и снова, как тогда в парке, улыбка не коснулась глаз. Когда Микеланджело смотрел так внимательно и серьезно, глаза его темнели, и сегодня, отражавшие бесконечное, мерцающее золото гирлянд, они не отпускали Рафаэля, не давали отвести взгляда. — Это — коробка несбыточных желаний. Если у тебя возникнет какое–нибудь желание, которое никогда не исполнится, можешь положить его в эту коробку и закрыть.       — И что, тогда оно сбудется?       — Нет. Просто больше тебя не потревожит.       — Вот как, — Рафаэль задумчиво глядел на коробочку. Интересно, а хватит ли у него на это смелости, хоть однажды? Ведь, если озвучить желание картонному хранителю, станет ясно, что… что ничего никогда не произойдет. Не то, чтобы пропадет надежда, вовсе нет. Просто того, о чем мечталось, не станет. Как снега, стекающего со стекла тонкими полосами воды… А, если желания не станет один раз… другой… что останется в ворохе повседневного? Хотя, быть может, Микеланджело прав, и от некоторых желаний давно пора избавляться. Самому–то ему хватило бы сил вот так заполнить коробочку? Рафаэль поднял глаза на брата, и тот ответил на незаданный вопрос.       — Я уже положил туда одно.       — Какое?       — Там хранится моя волшебная дверь, которую я всегда искал в детстве. Дверь в мир, где мы можем жить без страха, не прячась, свободно и легко, — Микеланджело глядел на старшего, и в зрачках, точно переполнив его всего изнутри, плескалась тихая печаль. — Конечно, это не пряничные города с розовыми единорогами. Но мне до ужаса не хотелось расставаться с этой иллюзией. А сегодня я решил, что пора. И тебе пора, Рафаэль.       — Однако ты все–таки думал, что она там, в темноте чердака? — подсказал хулиган.       — Да, я так хотел. Очень хотел. Но больше не подумаю.       Вместо ответа темперамент снова улегся, на этот раз не собираясь подниматься. Ему стало так спокойно, как будто неразрешимая задача оказалась, наконец, решена. Запустил свободную руку под плед. Достав, протянул Микеланджело небольшой сверток в почтовой бумаге, перевязанный бечевкой. В который раз они совпадали мыслями и желаниями, в который раз один не давал другому ни единой возможности отчаяться. Рафаэль закрыл глаза, слушая шелест обертки. Ему не нужно было видеть Майки, чтобы знать — лицо у того вытянулось от изумления. Догадался по звуку, что тот распаковал длинный старинный ключ, который Рафаэль раздобыл в антикварной лавке. Ключ сразу понравился забияке своей необычностью. Длинный стержень был оплетен металлическим жгутиком, который образовывал причудливую бородку. Переплетенные металлические узорчатые ленты с крупным ярко–желтым камнем на головке ключа походили на морду мифического зверя. Слыша, как тихонько звенит цепочка–подвеска, когда Майки перебирал ее в руках, и не дожидаясь слов, хулиган довольно протянул:       — Во–первых, это — моя коробочка, и нечего запихивать в нее свои желания. Пока что я не придумал, что бы я мог туда положить. А, во–вторых, если есть ключ, то есть и дверь. Осталось только ее отыскать.       — Камень такого интересного цвета… — прошептал Микеланджело. — Как будто…       — Вставили мой глаз, ты это хотел сказать? — Рафаэль тихо засмеялся. Это была вторая причина, по которой он вытряс из копилки все свои сбережения и по морозу кинулся на другой конец города, желая заполучить старинную железку. — Пусть так. Считай, что мой третий глаз как раз там и сидит. И будет очень пристально за тобой наблюдать!       Майки молчал, улыбаясь. Хулиган знал, зачем брат подарил ему коробочку. Чтобы она существовала, как возможность, но всегда оставалась пустой. Или забитой желаниями одного только младшего. Но такой расклад совершенно не устраивал темперамента. Ему нравилось видеть, как сказка, окружавшая мутантов на старом пустующем чердаке медленно, но верно возвращается в сердце Микеланджело, а на дне его глаз вновь загораются искорки ожидания чудес. И Рафаэль с удовольствием ощущал, как теперь на них обоих, удивительные и ручные, стекают с зимнего неба золотые звезды...