Бабочка расправилась

- Бабочка расправилась... - задумчиво проговорил Себястьян, поправляя кабардиновые занавески. Он отошел от окна и обратился к своему господину: - Не желаете ли чаю испить? Сиэль всем своим тонким нутром воззрился куда-то, казалось, за пределы окна. Бедный, застрявший меж двух стёкол мотылёк бился, как волна о скалы. - Нет, - холодным укором ответил он. - По какой причине? - позволил себе спросить Себ. Он, как истинный вниматель, не мог не заметить, что вот уже сотни томительных часов его дорогой владыка пребывает в какой-то скручивающей его светлый лик меазмами тоски задумчивости. О, Сиэль уже давно хотел, но вовсе не чаю... Но, подобно крохотной трепетной мотыльку не мог вырваться из-за стекла приличия и контракта... Хотя вот уже он отметил своё совершенно летие, это не на минуту не смежило его от груза несамостоятельности, подчинённости правилам...... Бедный Сиэль! Если бы он только мог изрыкнуть то, что трепеталось на его тонких, почти бескровных губах. Себастьян, заметив едва различимый трепет своего господина, загадочно ухмыльнулся. Он приоткрыл откно и помог замнутому мотыльку выбраться на свободу... - Видите, милорд? Иногда свобода - это просто чья-то рука... Сиэль вспыхнул в щеках, но тут же опустил очи долу. Трепещущий пламень противоречий метался в его душе. И тутон, никто бы и не ожидал такого, промолвил властно: - Тогда я приказываю тебе протянуть мне руку помощи! - С превеликим удовольствием, мой господин... Едва-едва, одними кончиками пальцев он коснулся щеки Сиэля и повернул лицо юноши к себе. На Юго-Западе садилось солнце. Сиэль охнул и подался. Он только и ждал какого-то подобного знака, сигнала от САМОЙ ВСЕЛЕННОЙ! И вот. Значит, так и должно. Отбросив в сторону свою трость и терзавшие его противоречия, Сиэль неистово впился своими губами в своего телохранителя. Себастьян издал звук. Подобный крику отчаянной птицы на ветру болотного озера, тонущей в омуте сиэлевых глаз, синих, как сапфиры. Одним движением, он сорвал с хозяина сюртучок. Другим скинул свою ливрею. Третьим поднял Сиэля на руки и закинул на письменный стол красного дерева, скинув с него так мешавшие сецчас письменные принадлежности, писчие перья и свитки пергамента. Он подставил руку, чтобы его маленькое чудо не ударилось о столешницу, полированную лаком с эффектом шебби-шика. Граф уцепился обеими руками за шею своего освободителя из стеклянных оков приличия. И вот уже Себастиан предстаёт пред ним во всей своей долгожданной мучительной ноготе. О, можно ли описать чувства Сиэля в этот момент?! Это подобно концу света, произрастающему в его голове... - Возьми меня, - шепотом выдыхает измурыженный ожиданием Сиэль. - Слушаюсь, милорд! - с хитрой улыбкой отвечает его покорный слуга, взгляд его острее перца. Краснея, подобно клубнике во сливках, Сиэль замечает, что обнаженное жало жгучего Себастьяна уже во всю мощь направлено параллельно персидскому ковру с крупным орнаментом ручной работы. - Ну что же ты медлишь?! Я больше не могу передать словами, как сильно я хочу почувствовать тебя в себе, во мне. Без колибаний, тёмный дворецкий исполняет желание своего лорда, пронзительно погружаясь в нежную плоть своего сочного персика, как острие серебряного ножа входит в нежнейший кремовый кекс. Они начинают двигатьсяв такт звучащей в их сердцах музыке, этой мартовской рапсоди луунных лилий... В этот миг всё остальное перестает иметь значение, даже царапины, оставленные демоном в пылу страсти на лакированной столешнице. Извиваясь под ним, как голубок, добравшийся до фонтана в иссушливый летний день, Сиэль стонет, почти плача, но это лишь мимолётная боль счастья. Кабинетную залу пронзает истовый крик, стон, иллюзия звука... Но в этот миг для ушей Себястьяна нет ничего приятнее этой иллюзии. Словно марафонец на последнем километре изнурительной дистанции, он сбивчиво дышит и шепчет на ухо своему господину: - Да, мой лорд? - Да! - отзывается Сиэль, и всё его естество отзывается в такт. Он сдавленно вскрикивает, его взгляд обращается как бы вовнутрь себя. Он на вершине, на пике! Ох Себастьян, ты сорвал эту финишную ленточку... И вот уже, спустя мгновия, спустя целую жизнь две тонкие, изысканные фигуры сидят в темноте кабинета, поглаживаемые сумеречными лучами лунной неги. Сиэль, покоривший высокий стул, с накинутым на плечи плащом, чтобы не замёрзло это сокровище. И Себастья, на полу у его ног, уткнувшись лбом в эти острые коленки.... Хозяин и слуга. Пленитель и освободитель. Возлюбленный и любимый. А бабочка? О, расправивши тонкие полупрозрачные крылья цвета глубокой волны, она уносится с ветром на встречу новому...