1927-й

Брат без других сестер: Напрочь присвоенный! По гробовой костер — Брат, но с условием... Марина Цветаева.

1927. Серебряная ложка с фамильной саламандрой закручивает чайный водоворот без единого звука. Они размешивают чай до смешного синхронно, в потрясающе аристократичной тишине, которая почти болит где-то в мозгу - Тесей с видом настолько сосредоточенным, будто вчитывается в аврорский рапорт, красивая своей молчаливо-флегматичной красотой Лита и он, от всей души стараясь не допустить звона серебра о фарфор чашки. У Ньюта дрожат руки, но совсем немного. Это можно было бы списать на холод промозглого осеннего вечера, если бы в гостиной не было так жарко натоплено. Наверное, именно это называется неловкой тишиной, и Ньют ведь знал, отлично знал, что всё так и будет - нарочито радостное приветствие, ещё более нарочитые объятия (он ненавидит, ненавидит объятия), убийственно неуклюжая попытка пожать узкую женскую ладонь, пахнущую розовым маслом. Он знал - и потому так долго оттягивал, так старательно избегал этого чаепития - пародии на семейную идиллию, сатиры на братскую близость. Его ложка с хрустальным «дилинь» ударяется о фарфоровый бок. Ньют вздрагивает и едва не роняет блюдце вместе с чашкой. Лита ободряюще улыбается ему по ту сторону столика, и её улыбка мерцает в полумраке комнаты. Необходимо решиться. Исправить эту ошибку прямо сейчас. — Я вспомнил. Простите. Мне правда, вы, ты знаешь... пора. Тишина, готовая вот-вот поглотить сознание, паразитом свиться в черепной коробке и поселиться там навсегда, вдруг лопается, как воздушный шар. Звуков становится сразу много: Лита произносит тихое «Ах», то ли выдох, то ли восклицание, Тесей молниеносно ставит свою чашку на стол, не смущаясь стука фарфора о дерево, серебра о фарфор, и они все заговаривают одновременно: — Пожалуйста, Ньют. — Брось, ты едва пришёл! — Мне правда, правда... — Бисквит! - Вдруг быстро произносит Лита, закрыв глаза, и это единственное слово падает на стол между ними, как звонкая монета. - Мы совсем забыли про бисквиты, Тесей, вспомни! Они обмениваются этим взглядом - «останови же его, ради Мерлина!» - тем самым взглядом, которым говорят друг с другом близкие, давно знакомые люди, не просто состоящие в отношениях, люди, которые... Ньют не хочет заканчивать мысль. Когда-то они с Тесеем тоже могли разговаривать взглядами, но это было очень, очень давно, в позапрошлой, детской-детской ли жизни. — Точно! Ты совершенно права! Я сам, - опережает он, улыбается, встаёт, наклоняется, мягко целует Литу в идеально уложенную волну тёмных волос и смотрит на Ньюта. - Поможешь? Ньют коротко вздыхает. Хочется сразу много - ещё раз повторить, что ему пора, он уже опаздывает, водяные драконы четыре часа как не кормлены, а так нельзя, он ужасно спешит, дел навалилось, в этой гостиной с шелковыми обоями в золотую лилию чудовищно тесно и невыносимо душно, он не может смотреть на их бессловесный разговор и дальше слушать ватную, забивающую уши тишину, не может бесконечно размешивать сахар и молоко в тонкостенной чашке, он больше совсем не может, не нужно было сюда приходить, он ведь знал, знал же наверняка. — Ньют? Тесей смотрит на него, вопросительно выгнув брови. Его губы улыбаются с незлой насмешкой, но Ньют читает в этой бледной выгнутой линии какое-то напряжение - и не может понять, какое, в чём причина. Перевод отсутствует. В Министерстве снова им недовольны? Запрет на выезд продлят? Он сделал что-то ещё? Но он ничего не делал, те нарглы были пойманы безо всякого шума, он что-то не так сказал, но он ничего не успел сказать, потому что тишина забивала не только уши, но и горло, так что спрятано в этой твёрдой, неподвижной улыбке? За то время, что всё это проносится в голове, Ньют успевает сказать «Да, разумеется», подняться на ноги, выйти вслед за Тесеем из гостиной, и только когда они оказываются в узком коридоре, сплошь завешенным Тесеем семейными колдографиями в странном, непонятном Ньюту приступе ностальгии, он с холодом в груди понимает, что, оказывается, тоже всё ещё не разучился читать по этому лицу - единственному среди непонятных и неинтересных человеческих лиц подобному раскрытой книге. — Я так рад, что ты пришел, - негромко, с нажимом произносит Тесей, и стены сдвигаются теснее.

***

1911. Вода такая тёплая, будто там, под песочным речным дном, тлеют угли в жаровне. Ньют выныривает на поверхность озера, чтобы остудить голову. Интересно, кто из них дольше продержался под водой? Тесей всегда побеждает - и Ньют не против, но вдруг сегодня повезёт. Он, ещё не открыв глаз, глубоко заглатывает посвежевший к вечеру летний воздух. У этого глотка есть вкус - травянистый, медовый, с молочным послевкусием от начинающей стелиться по воде дымки. Ньюту так вкусно, что хочется смаковать вдох до бесконечности, но мешают теплые брызги, внезапно прилетающие прямо в лицо. — Не расслабляйся! - Хохочет Тесей, снова поднимая рукой высокую волну. Ньют пытается закрыться, но тот перехватывает его запястья и рывком опускает их сцепленные вместе руки в воду. Он улыбается - и Ньют улыбается в ответ. Брат выше него на полголовы и за это лето между пятым и шестым курсами приобрёл неприятную привычку покровительственно смотреть на Ньюта сверху вниз, как сейчас, прищурив смеющиеся, совершенно наглые глаза на самодовольной роже. Ньют знает, что рук не вырвать - Тесей ещё и сильнее его, этого можно не проверять. Надо сделать что-то такое, что дезориентирует врага, а потом тоже отправить ему в лицо фонтан брызг. Мысль лихорадочно бьётся в голове, он ищет решение, мокрая потемневшая челка падает Тесею на глаза, его губы начинает обмётывать синим не смотря на тёплую воду - всё ещё улыбающиеся губы, которые сейчас так близко от лица Ньюта, и да, он нашел. Ньют вдруг резко подаётся вперёд, неловко и тяжело подпрыгивая на песке под упругой водой, ударяется грудью о чужую грудь, метя вверх, и звонко чмокает Тесея прямо в губы. Ему ужасно смешно, так смешно, что даже за секунду этого короткого шутовского поцелуя Тесей должен был почувствовать, как дрожит его рот, и Ньют отстраняется, чтобы рассмеяться, но смеётся один. Брат смотрит на него расширившимися, почти черными глазами, в которых нет смеха. Хватка на его запястьях слабеет и исчезает. Они молча, не глядя друг на друга, выходят из воды, будто сговорившись, и пока Тесей торопливо подбирает разбросанные по траве носки, штаны и рубашку, Ньют медленно натягивает свои, пытаясь понять, почему ему вдруг стало так стыдно и что он сделал не так. Это же была всего лишь шутка. Он просто хотел его переиграть - и у него получилось, разве нет? Ему хочется спросить «Ты обиделся?», хотя Ньют и не понимает, на что. Он решает промолчать. Они так и возвращаются домой - в тишине, прорезаемой стрекотом сверчков, глядя каждый себе под ноги. Ньют смотрит так внимательно, что, отвлекшись на очередного кузнечика в траве, не замечает, как Тесей украдкой трогает пальцами губы. Да, подумает он несколько лет спустя, тот раунд действительно остался за ним, без поддавков, по-настоящему.

***

1927. Ньют опускает голову. Так становится проще, легче - он не любит смотреть людям в глаза, для диалога достаточно видеть носки чужих ботинок, а лучше обходиться без диалогов вообще. В коридоре пахнет бергамотом, лимонной цедрой и старой антикварной мебелью, он старается думать об этом, а не о том, что Тесей стоит прямо напротив него и зазор между ними так мал, что он чувствует горячечное тепло его тела сквозь слои одежды. Можно шутки ради, как в детстве, податься вперёд - но уже не ввысь - и поцеловать его в губы, закончить тем, с чего начали, рассмеяться, чтобы не терпеть этого молчания, и мысль так обжигает голову изнутри, что Ньют еле останавливает себя, чтобы не рвануть к входной двери, выбежать на улицу, заглотнуть свежего, влажного воздуха. Они ведь уже всё давно закончили. Тесей всё ещё молчит. Как тогда. Вокруг снова удивительно тихо, из комнаты не доносится ни звука, будто Лита исчезла, испарилась, аппарировала подальше от них, этих сжимающихся стен, колдографий в новых блестящих рамках, фамильного сервиза, безвкусного чая, показной улыбчивости, искренней неловкости (кого ты всё-таки любила?.. Ты любила кого-нибудь?). Конечно, Тесея. Это такой простой ответ на такой простой вопрос. Ньют знает его, как никто. — Ты правда спешишь? - Вдруг тихо спрашивает Тесей. Приходится поднять голову - и это становится ошибкой, потому что взгляд неминуемо замирает на приоткрытых в вопросе губах. Ньют знает ответ, он снова так хорошо знает правильный ответ, но вместо «Да, знаешь, прости, извинись перед своей невестой» говорит совершенно другое: — Это всё неправильно. Уже неправильно. - Он качает головой. - Я вам мешаю, я здесь... - он неловко взмахивает рукой, задевая чужой локоть в строгом твиде, - совершенно лишний. — Не говори глупостей, - и этот взгляд, взгляд Старшего В Семье, Ньют знает, помнит, только Тесей забыл, что ему давно не тринадцать. Уже даже не двадцать. - Просто... — Что? - Какая-то серая лапа с тонкими острыми когтями вдруг изнутри царапает его прямо по пищеводу - и что-то лопается, возможно, терпение. - Не получается найти тему для беседы? Можно поговорить про вашу скорую свадьбу, про твою работу, как там Аврорат, кстати, нет, мне, прости, мне не интересно, или про Америку, в последнее время все только и делают, что говорят со мной про Америку, можешь тоже отчитать меня или что ты там собирался сде... — Я скучал по тебе. — ... лать. Ньют замирает с раскрытым ртом, чувствуя, как удушливая краснота ползёт из-под воротника рубашки на шею и щёки. Не надо, хочется попросить ему, пожалуйста, не надо, всё это и так уже слишком. Ты. Она. Вы. Я. Мы. Так много. Но он не просит. Ньют понимает, что это за серая лапка, щекочущая шерстью гортань, вызывая тошноту. Ему страшно. Тесей вдруг клонится вперёд, будто падая, и прижимает его к стене, упираясь руками в цветочную вязь по обе стороны от его головы - осторожно, так, будто Ньют может остановить это движение, но он ведь совершенно ничего не может. Тесей наклоняет голову и упирается лбом в стену рядом с его виском. Не надо. — Я скучал по тебе, - повернувшись, шепчет он, и Ньют снова молчит в ответ, дышит ртом, пытаясь побороть тошноту. — Нам, - он прочищает горло, - нам больше нельзя. Лита... Ты же понимаешь. Он кивает. Ньют ощущает это движение кожей, волосы Тесея проскальзывают по щеке. Кивает ещё раз. Им больше нельзя, и это совершенно очевидно. Пора избавляться от юношеских пороков, они давно это решили. Тесей помолвлен с лучшей девушкой на земле, об этом не знает только идиот. Им больше вообще ничего нельзя. — Да, - соглашается Тесей, - конечно. И ударяет кулаком в стену прямо над его головой. Удар отдаётся, вибрируя, во всём теле, и именно эта вибрация, а не что-то другое, как сейсмический толчок, вдруг заставляет Ньюта выдохнуть, закрыть глаза и вывернуть шею ему навстречу. Тесей не целует - кусает его жадно, быстро, больно, с отчаянным стонущим выдохом, и Ньют чувствует, как по щеке бежит единственная горячая капля.

***

1911, Рождество. Мама тихо напевает рождественский гимн. Её приглушенный стеной и закрытой дверью мелодичный голос доносится до Ньюта из кухни, когда он, наконец, отбирает у нюхля мамину же фамильную брошь. — Нельзя! - Он назидательно грозит пальцем, но на острой черной мордочке нет ни капли раскаяния, только выражение незаслуженной обиды. — Опять твои зверушки подворовывают? Тесей стоит внизу лестницы, прислонившись плечом к стене и опустив руки в карманы форменных отутюженных брюк. В эти каникулы он даже дома не изменяет школьной форме, приучая себя к форме несколько иной. Его мечта поступить в Академию Авроров за прошедшие месяцы превратилась в четкий план, а, впрочем, об этом можно только догадываться по стопкам учебников в его чемодане и хогвартским джемперам - они мало разговаривали в прошедшие с лета месяцы и почти не виделись. Даже в Большом зале Тесей умудрялся появляться не в одно с ним время. Если бы Ньют его спросил, он объяснил бы это суматохой выпускного курса и близящимися экзамены, но Ньют не спрашивал. — Он не специально, - Ньют прячет брошь в один из жилетных карманов. - Просто они так устроены. Тесей кивает, как будто этого достаточно. Он выглядит таким сосредоточенным, словно решает сложное уравнение с несколькими неизвестными, а Ньют со своим нюхлем совсем не вписываются в стройный алгоритм решения. — Омела, - вдруг дёргает подбородком брат. Ньют поднимает голову. Действительно, прямо там, где он стоит, над дверью между кухней и гостиной, подвешен венок из омелы. Очень странный выбор места. — И что ты предлагаешь? - Ньют пытается улыбнуться. Что-то здесь не так. Серая лапка с выгнутыми когтями тянется из желудка куда-то вверх. — Месть, - усмехается Тесей, спускается с последней ступеньки, подходит ближе и, по-прежнему не вынимая рук из карманов, наклоняет голову. Прикосновение губ к губам тёплое и чуть влажное. От Тесея пахнет лакричными леденцами и какой-то ягодной кислинкой, как будто вином. Ньют не может ни вдохнуть, ни выдохнуть и, пытаясь сделать хоть что-нибудь с внезапно подогнувшимися коленями, от неожиданности размыкает губы. Он не знает, как это должно помочь устоять на месте, но это помогает - ладони Тесея вдруг сжимаются на его плечах, не давая качнуться и упасть. — Вот, - хрипло говорит Тесей, отстраняясь. Ньют облизывает губы. Лакрица. Виноград. У него кружится голова. Хочется ещё. Месть удаётся на славу.

***

1927. Ньют держится за отвороты его пиджака, чтобы не сползти по стене на пол. Тесей - снова то единственное, что может удержать его на ногах, единственное, что снова остаётся незыблемым посреди качающейся мебели, идущих волною стен и уходящего из-под ног пола. Тот крепко держит его лицо в ладонях, горячая капля теряется где-то между его пальцев, и всхлип Ньюта тоже теряется - между губ. — Я пытался, - шепчет Тесей, - я пытался. Это не оправдание, но это срабатывает. За стеной, в комнате, всё ещё тихо. Ньют заглатывает воздух и сцепляет пальцы на его шее. Слишком поздно бороться. Как всегда.

***

1913, июнь. — Мне кажется, я не должен, - Ньют впервые слышит, чтобы у Тесея дрожал голос. Это так странно и поразительно, что он приподнимается над постелью на локтях, пытаясь посмотреть тому в глаза, но глаза Тесея опущены. - Это не... не совсем правильно. - Он смотрит, как высоко вздымается и опускается от дыхания грудная клетка Ньюта, а потом кладёт сверху ладонь - прямо туда, где под рёбрами заполошно бьётся сердце. Ньют слышит, но не слушает. Он ужасно скучал по нему. Первый курс Академии и пятый курс Хогвартса оставляли им слишком мало времени на письма и слишком много на то, чтобы подумать о происходящем, но Ньют не мог даже думать. Ему просто очень хотелось к Тесею. Он не привык жить без него, как оказалось, совсем. Поэтому всё это было сейчас таким естественным - их старая спальня, узкая короткая постель, из которой Тесей давно и безнадежно вырос, его приезд, то, что постель тесна им обоим, и это хорошо, потому что можно быть так близко друг к другу, и между телами не остаётся ничего, кроме жара. Таким естественным, но Тесей почему-то сомневается, и тогда всё, что может Ньют, это зажмуриться и наугад слепо ткнуться губами туда, где должны быть его губы - не сказать, а показать, потому что разговоры ему никогда не удавались. Больше Тесей ничего не говорит, сначала замирает, а потом падает сверху, будто подогнулись локти, тяжелый и горячий, быстро и коротко целует его губы, щеки, веснушки на плечах, впалый поджимающийся живот - пока Ньют не ахает громко, а Тесей не протягивает руку с подрагивающими пальцами, чтобы накрыть его рот. Счет сравнивается, но никакого счета никто из них уже давно не ведёт.

***

1914, декабрь. «... Я не знаю, о чём писать. Не знаю, что нужно писать на войну. Я прячу под кроватью нюхля, он стащил из дома твою булавку для галстука, которую дарила на рождество тётя Пенелопа. Я храню её, чтобы отдать тебе. Ни мама, ни я не получали от тебя писем уже месяц, совы возвращаются пустыми. Напиши маме, пожалуйста. Напиши мне. Вчера снилось, что ты умер, но я знаю, что это не так. Видишь. Всё ещё не умею писать писем. Возвращайся. Я [вычеркнуто]». Взрыв глухим, земляным гулом отдаётся в ногах и ушах, но Тесей даже не отрывает глаз от письма. Удивительно, как быстро человек способен привыкнуть к вещам, которые обычно видит в кошмарах, и как быстро кошмар заставляет просто опираться на стол ладонью, ожидая, пока утихнет дрожь мира вокруг. Тесей прижимает кончики пальцев к жирно зачеркнутой Ньютом строке внизу пергамента, нащупывает после этого «Я» что-то ещё, два каких-то смертельно важных слова, которые, может быть, спасут ему жизнь, потому что здесь спасает иногда и не такое. Следы от пера, молитва, высеченная на алтарном камне, заклинающая клинопись. Л... о? Нет, ю. Б. Л. Надо спастись. Надо спастись в этом безумном, дрожащем, вспыхивающем, отравленном, простреливаемом снарядами, простроченном лентами патронов мире, чтобы вернуться. Его пальцы становятся зрячи. Чернила ему больше не враг, но и Ньюту теперь - не друг. Когда Тесей понимает, чем заканчивается письмо, он чувствует удар в живот - будто тело прошивает пулей, но выстрела не слышно, кровь не липнет к пальцам солёной плёнкой. Он просто сгибается пополам, упирается лбом в неоструганную столешницу и длинно, тонко, страшно воет на одной ноте, вторя фронтовому стону, крепко зажмурив глаза, бьёт кулаком по шершавым доскам, раненое, умирающее животное, пока из-за двери не слышится громкое и живое, до боли обыденное «Скамандер! Лейтенант! Где тебя дьявол носит, Скамандер?!». Тесей зло утирает лицо рукавом шинели. Он вернётся. Вернётся из этого ада во что бы то ни стало.

***

1927. Там, за стеной, кто-то есть - ни имени, ни лица - это всё, что помнит Ньют, когда длинные пальцы Тесея нервно дёргают пуговицу рубашки у его горла. Надо прекратить всё это немедленно, но он никогда не умел, у него всегда получалось только начинать, как тогда, тем далёким лёгким летом, как тогда, когда он слепо метил губами в чужие губы, чтобы нельзя было отступить, как тогда, когда он сначала писал, а потом, кусая изнутри щеку до крови, долго и зло вымарывал, утирая рукавом мантии глаза, как тогда, когда он приходил, приходил и приходил сюда, сюда же, никак не мог перестать, как сейчас, когда он согласился прийти к ним. Он всегда только начинал. Каждый раз. Хочется исчезнуть. Больше всего хочется остаться. — Я так скучал, я так скучаю, о Мерлин, я так, так... - Тесей наклоняет голову, вбирает губами тонкую кожу на его шее, будет след, Ньют знает, всегда оставались следы, и надо прекратить, но ведь однажды он уже прекращал, это не помогло. — О. Мне лучше... уйти? Уйти? - И только когда чужой голос повторяет громче, он может открыть глаза. Лицо. Её лицо, расплывающееся в сумрачном мареве. Тесей резко поворачивает голову. Покрасневшие губы. Быстрое дыхание - короткий вдох, короткий выдох. Рука, соскальзывающая по ткани вниз, вдоль груди - Ньют вздрагивает. — Лита, - хрипло начинает он, - ты не... — Не так поняла? - Она улыбается узко и без улыбки в тёмных глазах. Тесей рвётся к ней, и Ньют чувствует вспарывающие слизистую когти. — Морганы ради, Лита. Лита же! Но она останавливает его поднятием руки, медленно разворачивается на каблуках, будто в танцевальном па, берёт со столика у двери свою шляпку - и последнее, что видит и запоминает Ньют, это всплеск лилового - край её юбки на фоне лестничных перил. Тесей закрывает ладонями лицо и трёт долго, с силой, будто стараясь сделать себе больно. — Мне лучше уйти, - говорит Ньют, не ожидая ответа. Он уходит, не останавливаемый ни звуком, ни жестом, пошатнувшись лишь раз - и вовсе не оборачиваясь. Лапа рвёт гортань, во рту становится солоно.

***

1915. «Возвращайся. Я люблю тебя. Я люблю тебя! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ЯЛЮБЛЮТЕБЯЯЛЮБЛЮТЕБЯЯЛЮБЛЮТЕБЯЯЛ...» Он раздирает пергамент пером в лохмотья, старательно вымарывая строчку за строчкой. Рука выводит их сама, но он не может отправить этого Тесею. Он не должен - даже сейчас, на второй год конца этого мира. — Что у тебя там? - Ньют вздрагивает и накрывает пергамент ладонью, резко обернувшись. Ветер, гуляющий по площадке Астрономической башни, бросает Лите в лицо волны длинных, цвета неба над головой, волос. — Ничего. Ничего. - У неё внимательный и насмешливый взгляд, и Ньют, отвернувшись, поясняет с неохотой: - Письмо. Я пишу брату. Он сейчас там, на войне. — Твой брат на войне? - Переспрашивает она, и что-то в её интонациях меняется. Голос становится жестче и звонче. Ньют кивает. Она присаживается рядом, небрежно накидывает Ньюту на плечи полу своей зимней мантии. — Не знаю... - Зачем-то признаётся он. - Я не знаю, что писать. Что можно написать на войну? Сначала она молчит, а потом тихо выдыхает - её дыхание пахнет тонко-сладко - и опускает голову ему на плечо, уютно поёрзав. — Хочешь, я что-нибудь припишу? Пару строк. Только если ты хочешь. — Ты могла бы? - Почему-то удивляется он. Лита пожимает плечами. Её запах такой сладкий. Ньют протягивает ей пергамент, в котором зачеркнуты все до одной строки. Часы бьют полночь, но никто из них не вспоминает, что можно попасться старостам. Лита забирает из его пальцев перо и задумчиво закусывает кончик. Он ведь всегда умел только начинать.

***

1927. Белоснежная сова равнодушно протягивает кожистую лапу. Ньют отвязывает короткий пергамент. Он заранее знает, от кого эта записка. «Книжный магазин Блэка, Блэка и Блэка, завтра, в воскресенье. Полдень». Подписи нет, но она и не нужна. Он узнает этот летящий, низкий и широкий почерк с взмывающими у края листа строками даже будучи слепым - слишком хорошо запомнил, заучил ещё тогда, на седьмом курсе, за те несколько вечеров, что оставались до его исключения. Заучил, когда он начинал, а она заканчивала его письма.

***

Ньют нервно листает «Всех чудищ Британии, всяких и редких», даже не понимая, кто изображен на гравюрах, когда рядом кто-то снимает с полки экземпляр «Диких тварей болот и топей». — Здравствуй, - говорит она. Ничего в её спокойном профиле, ровной посадке головы на длинной и тонкой шее, идеально уложенных под шляпкой волосах, влито сидящем костюме не выдаёт ни одной эмоции. Так было всегда, напоминает он себе, только поступки, только то, что она делала. Никогда лицо. — Лита... Пожалуйста, послушай... — О, Ньют, - она улыбается одними углами губ под слоем тёмной, как кровь и земля, помады, - я знаю тебя слишком долго - и гораздо лучше тебя самого, даже лучше, чем он. Я предполагала, что тебе захочется, - усмешка становится резче, гладкая и острая, как края пореза, - принести извинения. Что-то мне объяснить. Но это лишнее. Поверь мне, ты не должен. Если тебе интересно, он не должен тоже. Она осторожно закрывает «Диких тварей», откладывает книгу и, наконец, смотрит на него. В её глазах так ярко, ложными звёздами, отражается свет, что Ньют почти поднимает руку - стереть выдающий её с головой, предательский влажный след под вуалью. — Я знала. Думаю, я знала много лет. - И, отвечая на не заданный вопрос, поясняет: - Твои письма. Те письма, которые ты сначала писал без меня, а потом мы писали вместе. Я как-то нашла их. Не искала специально, просто, - она пожимает плечами, - нашла. Он хранит их все, ты знаешь? И, кажется перечитывает, а, впрочем, это не моё дело. Лита вдруг разворачивается к нему всем телом. Он встречает её взгляд и пытается сглотнуть плотный склизкий ком, но тот только ширится в горле. — Зачем же... зачем ты выходишь за него? - Ньют морщится, не в силах понять, не в силах побороть старый, знакомый, дружественный, ненавистный страх. Она снова улыбается, страшно и узко, и, угадывая его неслучившийся жест, поднимает руку, чтобы мягко провести пальцами в атласе перчатки по его щеке. — Должна же я совершить эту ошибку с кем-то из вас. Но ты никогда бы не стал писать мне писем, Ньют, а он стал. Не я была их адресатом, но я их получала. Чего-то это всё же стоит. Всё, что я хотела сказать, - она вдруг поводит плечами и подбирается вся, как хищный и опасный зверь, - это то, что тебе не нужно ничего мне объяснять. Она делает шаг, чтобы уйти, а он даже не может её удержать - этого он тоже никогда не умел, и не знает, как, и не знает, зачем, что можно ей сказать, какими словами объяснить. — Да, и ещё. - Лита оборачивается уже от самой двери. - Мы приглашаем тебя на обед. В любой день, когда ты сможешь. Когда ты захочешь, Ньют, мы ждём тебя. Она исчезает будто в дымке. Звон колокольчика над дверью такой оглушительный, что Ньют поднимает руки, чтобы зажать уши. Нет. Он никогда не умел заканчивать, но она - она умела.

***

«Нам необходимо поговорить. Прекрати бегать от меня, Ньют, это просто смешно. Во всяком случае, скоро мы встретимся в Министерстве, и всё же... прекрати бегать от меня. Приходи к нам на обед, это важно. Мы ждём тебя. Я жду. Ты же знаешь, что я... К Мерлину! Надоело. Я так устал. [зачеркнуто]». Ньют ведёт по чернильному пятну кончиками пальцев, ощупывая вымаранную строку. Он узнаёт то, что было вырезано, безошибочно, старой, больной, не изживающей памятью, узнаёт той самой рукой, которая тоже когда-то зачеркивала. Ему почти жаль, что сейчас нет войны. В войну это спасло бы его от смерти, но сейчас не спасёт ни от чего.