Давай попробуем снова

Холодно. Тихо. Туман; голоса. Эхо. Капли на лице... Мокро. Дождь? ... Тепло.

Она приходила в себя постепенно. Сначала почувствовала нижнюю часть тела — мышцы сократились, и девушка легко согнула ноги в лодыжке. Потом попробовала шевельнуть пальцами, но одна рука оказалась крепко зажата чем-то горячим. Сон Тиён услышала резкий вдох, шорох ткани и открыла глаза. — Н-нуна? — над девушкой нависло до боли знакомое лицо с красноватым росчерком от уголка подушки на щеке. От склонившегося над ней До Данхана пахло мазью из тысячелистника и пижмы, и Сон Тиён поморщилась, отвернув голову от резкого запаха. Юноша тут же выпустил её руку и отстранился. Девушка с негромким стоном подняла руку и надавила пальцами на переносицу. Тело ломило, голова раскалывалась в приступе сильной мигрени. Сон Тиён с трудом поднялась и схватилась за пульсирующие виски обеими руками. — Ты с ума сошёл? Тебе отдыхать нужно, а не меня сторожить. Неужели во всей деревне не нашлось сиделки на... Сколько я пролежала без сознания? Часа три?

✽✽✽

Зайдя в кабинет Императрицы, Рю Чон сам себе позавидовал: до количества документации, свалившейся на Гун Махэ, завалам на его рабочем столе было примерно как от Белых гор до Сорака. — Рю Чон! — девушка подняла голову и приветливо улыбнулась. — Хорошо, что ты зашёл. Я как раз собиралась немного отдохнуть. По её тону, лицу и едва уловимому сладковатому аромату макколи мужчина понял, что «отдыхать» Гун Махэ начала задолго до его прихода. В кабинете не было ни мелких памятных вещей, ни комнатных растений. Только безликий письменный стол из тёмного дерева, трёхместный диван и кресло, а между ними — низкий стеклянный столик, с тремя пузатыми бутылками из белого стекла. — Вы говорили с отцом о Ли Мёне? — придумать начало для светской беседы Рю Чон не успел, так что пришлось импровизировать. — Нет. Не вижу в этом смысла, — проворчала девушка, устроившись в кресле и указав мужчине на диван. — А я бы поговорил, — признался Рю Чон, неожиданно, даже для себя. — Но у меня такой возможности просто нет. Мы с отцом никогда не были близки... Манхван, — фыркнул мужчина, — наши отношения можно было назвать тёплыми только в значении «горячая ненависть». Но сейчас я отдал бы многое, только бы он был жив. Не будьте мной, Ваше Величество, — Рю Чон упёрся локтями в колени и покачал головой, — поговорите с ним. После всего, что произошло, влюблённость единственной дочери в погибшего разведчика — это последнее, что может вас рассорить. Гун Махэ замолчала, переваривая поступившую информацию. — Ты знал, что Сон Тиён третья в очереди на титул Верховной жрицы? — Да. Девушка слабо качнула головой. — Хорошо. Узнать об этом не от неё было бы... плохо. Я знаю, о чём говорю, — Гун Махэ налила себе ещё макколи и отдала мужчине бутылку, почти пустую. — Мён сам выяснил всё про меня, про титул. Без моего участия. Это было неприятно. Я тогда едва не потеряла его. После этого поняла, что лучше ничего не скрывать, не лгать. Никогда. Не стоит оно того. — Вы правы, — Рю Чон выпил, медленно, по глотку, смакуя даже не вкус, а мягкое тепло, разливавшееся от горла вниз. — Послушайте, вам, наверно, тяжело о нём говорить... — Отчего же, наоборот, — спокойно возразила девушка. — Я хочу говорить только о нём, на самом деле. Думать — только о нём. — Я тоже, — мужчина почувствовал себя очень странно, как будто Гун Махэ выкрала его нерождённые слова — прямо из головы, прямо из сердца — и теперь говорила за него. — Он предложил мне пожениться, когда всё это закончится, — девушка глубоко вздохнула. — Прямо перед пиком Линов. Это было последнее, что он мне сказал. А я... улыбнулась и ответила, что мне нужно подумать. Немного. Примерно одно путешествие по драконьей тропе. Рю Чон почувствовал, что должен что-то ответить. — Последним, что я сказал Тиён было: «Твоя помощь нужна солдатам на алтаре. Поговорим позже», — признался он, упрямо проглотив непрошенные слёзы. — Так что, думаю, вам ещё повезло. — Прекрати, — покачала головой Гун Махэ, — ты же не знал. Я, кстати, иногда разговариваю с ним. — С Ли Мёном? — на всякий случай уточнил мужчина. — Да. И постоянно вижу его силуэт в толпе, как будто краем глаза. Наверно, потихоньку схожу с ума. — Не знаю. Может быть. Но я бы очень хотел поговорить с Тиён. — Ну и говори, — пожала плечами девушка. — Просто когда никто тебя не видит. Помолчали. — Я... ужасно скучаю по ней. Как думаете, это пройдёт? — Нет, — уверенно ответила Гун Махэ. Её тёмно-серые глаза подёрнулись поволокой: то ли опьянение, то ли слёзы. — Не пройдёт. Это теперь навсегда. Но ты привыкнешь. Я привыкла.

✽✽✽

— Два с половиной. Девушка оторвала ладони от головы и устало, с толикой беззлобной насмешки посмотрела на До Данхана: — Даже меньше трёх часов. А у тебя выражение лица такое, как будто я опять умирать собираюсь. Вот как так можно... Она продолжила негромко ворчать, а юноша всё смотрел на неё с какой-то глупой, почти трепетной улыбкой. — Ну, хватит уже, прекрати, у тебя аж губы трясутся... — со слабой улыбкой попросила Сон Тиён. До Данхан издал какой-то странный булькающий звук и отрицательно помотал головой. Девушка нахмурилась и вгляделась ему в лицо: что-то странное засело глубоко в глазах, смесь вины, отчаянья и чего-то ещё. Этот дикий, терпкий и явно настоявшийся коктейль из чувств заставил Сон Тиён замереть в нехорошем предчувствии. — Данхан? Сколько я была без сознания? Сутки?

✽✽✽

Когда дверь занятой им комнаты с бодрящим скрежетом распахнулась, Рю Чон лежал и смотрел в потолок. В последнее время он довольно часто коротал время таким образом и для того, чтобы поднять голову и узнать, кто решил испортить его вечер на этот раз, ему пришлось сделать над собой серьёзное усилие. Увидев на пороге своего названного брата, он рухнул обратно. — Никакого уважения к старшим, — Чон Хадо цокнул языком, вошёл, не дожидаясь приглашения, и бросил в него свой дорожный мешок. Мужчина успел сесть в постели и поймать его только потому, что точно знал — мешок прилетит. — Что ты тут делаешь? — спросил он, всем своим видом выражая недовольство. — Неужели во дворце перевелись желающие навредить Императрице? — Это ты мне скажи, что я тут делаю, — Чон Хадо сел на край кровати, — понабрал в адъютанты партизан — ничего невозможно вытянуть из этих людей. Молчали даже тогда, когда я применил совершенно бесчеловечную технику допроса. — Манхвана ради, без подробностей! — Ты прав, для подробностей мы с тобой пока слишком трезвые, — он порылся в мешке и извлёк из него две бутылки самого настоящего монастырского джина, любовно завёрнутого в несколько слоёв разнообразной одежды. — И главное госпожа тоже не признаётся, потому что ты её явно чем-то шантажировал и велел врать, что с тобой всё хорошо. Рю Чон встал, дошёл до кухни и вернулся с двумя высокими стаканами. — Со мной, правда, всё хорошо, Хадо, — мужчина протянул ему стаканы и уселся обратно, прислонившись к изголовью кровати. — Вот только у меня нет ни льда, ни лимона, это, конечно, катастрофа. — Значит, не будешь рассказывать? — Да нечего рассказывать. Честно. Чон Хадо вздохнул, отпил своего джина, вздохнул опять, и оглянулся по сторонам как-то потеряно. Его злая весёлость окончательно улетучилась, задушенная тяжестью пропитавшей комнату тоски. Рю Чон даже оглядываться не стал: он прекрасно знал, что взгляду здесь цепляться не за что, и просто уставился в свой стакан. — Помнишь, когда нам было по одиннадцать лет, нас отправили к ручью за водой; я поскользнулся на камнях и выбил передние зубы? — спросил Чон Хадо в конце концов, вперив невидящий взгляд в серую стену над головой мужчины. — Конечно, помню, — Рю Чон рассмеялся, тихонько, но искренне. — А помнишь, как ты проплакал надо мной два часа подряд, утверждая, что у тебя всё лицо горит? — Чон Хадо поймал его взгляд, и отпускать теперь явно не собирался. — Тебя никто не мог успокоить, ты просто сам в итоге выбился из сил и уснул, прямо у меня в ногах. Помнишь? — Помню. — Мы братья, — он поднял ладонь, продемонстрировав тонкий, практически бесцветный росчерк. — Я это чувствую, понимаешь? Ты можешь сколько угодно просить госпожу мне рассказывать, что у тебя всё отлично, но я чувствую, как твоё сердце разрывается. Так что давай, рассказывай. Конечно, Рю Чон всё ему рассказал, при помощи джина восстановив мельчайшие детали. Не торопясь, с самого начала, с встречи на треклятом приёме у министра, и до последнего разговора — на лестнице, ведущей к Священному алтарю. Рассказал про самые лучшие месяцы в его жизни и про последовавшие за ними пять лет беспросветной тоски. Про новую встречу в селении Благодати, про неловкие разговоры и мимолётные улыбки. Чон Хадо смеялся, потом блестел повлажневшими глазами и снова смеялся, переспрашивал и уточнял, смотрел и слушал с неподдельным интересом. — У неё и правда красивый голос, — сказал Чон Хадо, смешно шмыгнув носом. — Я думаю, она хорошо пела. — Не знаю, — ответил мужчина и налил ему ещё, — при мне она ни разу не пела. Танцевать меня заставляла, это да. — Как же так, а? — вдруг спросил он изменившимся голосом и поднял на Рю Чона взгляд, по которому тот сразу же понял: речь вовсе не о бесчеловечном принуждении к танцам. — Как же так?.. Боль как будто металась между ним, словно «Цепная молния»: сама мысль казалось абсурдной, но Рю Чон отчётливо это чувствовал. А ещё он чувствовал, что Хадо старается запереть эту боль в себе, забрать её и похоронить поглубже. Зубы тогда выросли, конечно, лучше и ровнее прежних, остались только короткий шрам на подбородке и стойкое отвращение к мелким горным ручейкам. Почему-то мужчина сомневался, что в его случае удастся отделаться так же легко. Когда Рю Чон проснулся следующим утром, разбуженный солнечным светом, он точно знал — Тиён больше нет. Мужчина понял это очень чётко, несмотря на жуткое похмелье, сонную вялость и липкий туман в голове. А ещё он понял, что Гун Махэ была абсолютно права, и эта тянущая пустота в груди уже никуда не денется. Но он выживет. Он выживет.

✽✽✽

— Я же сказал, нуна, два с половиной часа. Боги, как же я... — и юноша обхватил её руками за плечи и прижал к себе крепко и осторожно одновременно. — Как же ты так... Ведь меньше трёх часов... — неуверенно пробормотала девушка, подняла руки и погладила До Данхана по спине. Юноша содрогнулся и негромко, отрывисто всхлипнул, а Сон Тиён никак не могла поверить, что До Данхан, ершистый, острый на язык, самоуверенный До Данхан плакал у неё на плече, как маленький ребёнок. Однако стоило отдать ему должное, потому что в скором времени он отстранился, неловко смеясь и размазывая слёзы по лицу: — Ты исчезла на двадцать девять дней, нуна. Битва за Канрё была больше четырёх недель назад.

✽✽✽

— Я был в селении Благодати несколько дней, вернулся только пару часов назад, — прошептал Рю Чон в свой стакан. Из стакана пахло хмелем, а ещё жжёным сахаром и лимоном. — И я проснулся сегодня почему-то ужасно рано, а ты ведь знаешь — меня вечно не добудишься с утра — и вспомнил... — мужчина прервался на глоток алкоголя. — Я вспомнил, как однажды ты в обход всех моих адъютантов растолкала меня ещё затемно и куда-то потащила. Было очень холодно, и я хотел только спать и обниматься. Но потом мы оказались на каком-то утёсе, а там, внизу был бескрайний лазурный океан, и над ним всходило солнце, огромное и рыжее, как апельсин. Это был самый красивый рассвет в моей жизни. А ты была ещё красивее, чем рассвет. И даже захватила с собой кофе и одеяла. Рю Чон бормотал эти мантры теперь почти каждый вечер, примерно в одной и той же стадии опьянения. Было в этом что-то медитативное, умиротворяющее, Гун Махэ и тут оказалась права. — А ещё я вспомнил, как ты читала вслух, — продолжил мужчина, теперь ещё немного тише, потому что за соседним столиком устроилась какая-то полупьяная парочка. — Специально для меня, после того, как я сказал, что так делала моя сестра, и меня это всегда успокаивало. Камин, кофе с ванилью, все дела. Мне теперь кажется, что вот это как раз оно и было. Счастье. Валяться с тобой на полу, обложившись подушками, не думать ни о чём, кроме того, как приятно ощущать твою голову на плече и как хорошо твои волосы пахнут. Не знаю, почему всё это в голову лезет. Рю Чон с силой потёр лицо ладонями, почувствовав как в голове начала собираться тяжесть. На сегодня пора было заканчивать. — Я так жутко по тебе скучаю. Скучаю по нашим разговорам. По твоему смеху. По тому, как ты всегда меня обнимала при встрече. Я так много хочу тебе рассказать. Я просто... устал просыпаться в мире без тебя. Я хочу домой, Тиён. Хочу к тебе. Со стороны, наверное, казалось, что мужчина сам с собой репетировал пьесу. Или молился. В каком-то смысле, пожалуй, это и была молитва. Он ведь не рассчитывал, что его кто-то услышит. — Пожалуйста, вернись, — выдохнул Рю Чон вдруг, вложив в еле слышные слова всё, что было: всю боль и всю любовь, и все жалкие остатки какой-то безумной, не желавшей подыхать надежды. — Вернись. — Ты как будто кого-то ждёшь, — услышал мужчина за спиной и резко развернулся. Он, конечно же, понял ещё по голосу, кого увидит, но всё равно на мгновение оцепенел, будто его ударили и медленно посмотрел в стакан. — Я так и думал, что не надо было это пить, — несколько истерически хихикнул Рю Чон. — Дай-ка сюда, — Сон Тиён — вернее, видение, порождённое его отравленным мозгом — вытащила стакан из легко разжавшихся пальцев. — Я очень хочу до тебя дотронуться, но почти уверен, что ты от этого исчезнешь, — сообщил мужчина, неловко улыбнувшись. — Вообще, здорово конечно. Гун Махэ говорила, что видит только смазанный силуэт, а у меня прямо полный комплект. Фантомная Сон Тиён подошла поближе. В обычной тёмно-серой рубашке и брюках, с собранными в низкий хвост волосами, осунувшаяся и ужасно усталая на вид — она совершенно не выделялась среди посетителей «Северного ветра». Только в её изумрудно-шафрановых глазах как будто искрили «Огненные вспышки» так, что Рю Чон не мог отвести взгляд. Девушка сделала ещё шаг вперёд, поставила стакан на стол, взяла ладонь мужчины и прижала к своей груди. Рю Чон пошевелил пальцами, чувствуя как они пылают, и от них, точно от сухой травы в лесу, занимается остальное тело. А потом — его словно катапультировали со стула. Сон Тиён слабо всхлипнула и с трудом устояла на ногах, когда он врезался в неё, сразу всем весом и стиснул в объятиях. Она слабо улыбалась сквозь торопливые беспорядочные поцелуи, которыми мужчина покрывал её лицо, а когда он с тихим стоном уткнулся ей в шею и часто-часто задышал, прошептала ему в волосы: — Прости, что так долго. — Ты, — отозвался Рю Чон, тоже шёпотом. Он чувствовал щекой, как быстро бьётся у Сон Тиён сердце. — Живая. Как это? Я всё-таки окончательно рехнулся, да? — Я тебе всё объясню, обещаю, — девушка мягко отстранила его, пригладила растрепавшиеся каштановые волосы и как-то несмело провела кончиками пальцев по щеке, будто тоже не вполне верила в реальность происходящего. — Но не здесь. Мы и так рискуем, повиснув друг на друге посреди набитой таверны. Пойдём? — Подожди, — мужчина ухватил её за плечи и несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. — Если сейчас не скажу — никогда не скажу. На тот случай, если ты всё-таки галлюцинация, или вернулась из мёртвых на одну ночь, чтобы попрощаться, как в сказках... Тиён. Я тебя люблю. Я должен был это сказать ещё тогда, сам не знаю, почему не сказал, дурак был, наверное, но зато вот теперь говорю. Люблю тебя. Очень. На ответ Рю Чон не рассчитывал: Тиён никогда ничего ему не обещала, ни в чём не клялась, так что он просто слабо улыбнулся и попытался разомкнуть их странно-неловкие недообъятия, но девушка остановила его, нервно облизнула губы, а потом явственно задержала дыхание. Освещение таверны не давало сказать наверняка, но мужчине показалось, что на её скулах появился румянец. В блестящих кошачьих глазах мелькнуло нечто, напоминавшее странную смесь удивления, недоверия и восторга. — Я тоже тебя люблю, — сказала она медленно, словно тщательно пробуя каждое слово на вкус, и не отвела взгляд. — Больше всего на свете. Больше, чем, как я думала, я вообще могу. И я планировала обставить признание несколько более торжественно, но ты сам виноват, никто тебя за язык не тянул. — Вот Манхван, — рассмеялся мужчина, — поторопился. — Да, терпеливость — явно не твоё главное достоинство. Но ничего, у тебя много других. А теперь, пожалуйста, пошли отсюда, пока наше воссоединение не испортили какие-нибудь агрессивно настроенные вооружённые люди.