Goretober

      Юра плотно сжимает губы и, в гневе, уставившись на девушку перед собой. Она вежливо улыбается и хлопает глазами, не отрывая своего взгляда от юноши.       — Три дня, всего лишь три дня. Мне кажется, Вы передумаете, — она в очередной раз улыбается и пытается взять Плисецкого за руку. Юра дёргается как ошпаренный.       Его бесит это покровительственное отношение: мол ещё маленький, глупый, жизни не нюхал. И эта доктор, психолог, которая вроде как должна помочь ему прийти к решению, вместо этого, по классике, пропагандирует… бред про заек, лужаек и цветы жизни. А у него время поджимает. Живот — вот скоро видно будет. Не то чтобы Юра не хотел ребёнка, но сейчас была не та ситуация, когда стоило играть в благородство: ему семью надо содержать, себя, да и дедушке помочь надо, в конце-то концов, у него дебют во взрослой лиге, гран-при. А единственный человек, на которого он мог положиться… Ну, как говорится, не судьба. Виктор свою судьбу выбрал, и кто такой Юрка, чтобы осуждать его. Это просто глупо отрицать тот факт, что Юри действительно очень хороший человек, очень ласковый и милый. С ним удобней, в сравнении с колким, язвительным подростком. В такого влюбиться не жалко. Вот Витя и влюбился, просто не удосужился Юру предупредить, что они расстаются. Да, Юрка и сам хорош, дотянул: в начале сюрприз хотел сделать — Витя, правда, первым успел, — а потом была Япония и Витин влюбленный не в него взгляд.       Юра хмурится и качает головой: он не из тех, кто привязывает мужчину ребенком.       Грустная улыбка появляется на его губах: в конце концов, это нечестно по отношению к Вите, которого он… любит.       Женщина продолжает лупать глазами и кукольно улыбаться.       Юра встает и покидает ее кабинет. Через три дня его анализы будут считаться просроченными, и нужно будет сдавать новые, а когда придут очередные результаты — пройдет 20-ти недельный срок.       Юра знает: у него нет осложнений.       ***       Спицы, вешалка, клеенка и марля покупаются в хозяйственном, обезболивающее утаскивается из тренерской аптечки, чекушку дорогой водки соглашается купить местный забулдыга за литровую бутылку чего попроще.       Весенний воздух бьет в нос запахом слякоти, набухающий почек на деревьях и горечью большого города. Пакеты оттягивают руки, и хочется курить.       Юра больше не ходит к Виктору домой: там для него больше нет места. На съемную квартиру пока разорится никакой возможности нет, и поэтому Плисецкий перебирается в общежитие, предоставляемое Федерацией. Комнату приходится делить с кем-то из конькобежцев, но в целом все не так уж и плохо.       Юра надеется закончить все до вечера.       ***       Перекусить металл вешалки не сложно, как и загнуть ее нужным углом. А вот чтобы сделать крюк приходится постараться: нужно правильно подобрать диаметр, а под рукой нет штангенциркуля. Но Юра не сдается, никогда не сдавался, поэтому он берет напильник, чтобы заострить кончик получившейся петли.       В голове у Юры до одури пусто. Ни страха, ни гнева, ни решимости. Просто четкий алгоритм, механическое выполнение движений. Конечно, где-то на периферии, заглушенное отчаянным ничем, вспыхивает ощущение неправильности, убеждение, что можно по-другому чередуется с чувством верности происходящего, что нужно думать о будущем и рваться к нему, вгрызаясь в любую возможность выжить в этой страшной стране, и желание наконец-то иметь любящую семью мешается с пониманием, что ребенок — помеха, и без него будет лучше. Всем.       Спицы и вешалка летят в кастрюлю с кипящей водой, издавая жуткий булькающий звук, а Юрка съедает полблистера анестетика, — таблетки тяжелые, гладкие, скользят в руке, словно рисовые зернышки, фольга блистера шуршит, неприятно царапая кожу, и звук лопающихся кармашков оглушительно стреляет по ушам, — вперемешку с абортирующими: Плисецкий понимает, что у него слишком поздний срок, особенно для таблеток, которые можно приобрести в аптеке, но чем черт не шутит? Таблетки проглатываются, как конфетки, но горло сжимается от ледяной воды. В висках ноет, и тянет где-то под лопатками.       Он расстилает на пол шелестящую клеенку, марлю, а сверху выкладывает подушки. Достает спицы и вешалку и кладет их на поднос, выливая сверху содержимое чекушки. Что остается на дне выпивает сам.       Внутри все гудит в ебанутом от страха предвкушении: быстрее начать — быстрее закончить. Мутит. И во рту скапливается противная кислая вязкая слюна, а в уголках губ колет. Алкоголь обжигает слизистую и горит тугим узлом в животе.       Хочется спать.       Юра смотрит на поднос: спиц штук пять, от простых привычных тонких и до толщиной в палец.       Юра моет руки, в истерике растирая кожу до красноты, дыхание перехватывает, и он хватается мыльными руками за раковину. Немного ведет, но пустота в голове ни на секунду не сдает свои позиции. В комнате воняет спиртом. И чертовски холодно.       Юра натягивает одноразовые перчатки и понимает, что не снял одежду. Он знает, что следует продезинфицировать руки заново, но внутри все трясет, а сбившийся алгоритм совершенно сносит всю последовательность действий.       Плюнув, Юрка стягивает с себя джинсы с нижним бельем, откидывает их в сторону. И буквально падает на подушки.       Спицы одна за другой проникают в тело, в неумелых руках разрывающие стенки малого таза. Водка на спицах жжется, раздражает все новые и новые раны, что Юра наносит себе. Внутри все горит огнем, чешется, тянет. Бежит кровь, заливая и марлю, и подушки, и внутреннюю сторону бедра. Спицы очень скользкие, но он еще не проколол плаценту, а значит — надо продолжать.       Юра кричит и стонет, подвывая от боли. Связки срываются в истошный гортанный крик, перетекающий в визг. Прекрасное, все еще детское лицо Плисецкого искажается в уродливых гримасах, изо рта текут слюни, пузырятся на губах, склизкими ручейками стекая по щекам, смешиваясь со слезами Юра дергается, а толстая спица все глубже входит в тело, буквально протыкая матку насквозь. Запах водки перемешивается с запахом мочи и металла, создавая непередаваемый амбре.       Глаза Юрки расширенные, но мутные-мутные. Его кожа восковидно-бледная, а на ощупь словно старый шершавый картон, сухая, жесткая, — надави и прорвешь.       Мальчишка отбрасывает последнюю спицу от себя и, негнущимися пальцами, подхватывает крючок из вешалки и засовывает его в себя: крючок цепляется за разрывы, доставляя еще больше боли. Вой перерастает в сип. Юра хрипит, сорвав связки. Горло дерет, а сам фигурист захлебывается воздухом. Из носа бежит, и мальчишка совсем не чувствует запахов. Он вообще ничего не чувствует, превратившись в единый сгусток боли. Ноги непроизвольно дергаются, травмируя еще больше.       Крюком Юра подцепляет плод и тянет, тянет, понимая, что он уже слишком большой и что за раз его не вытащишь. И только тогда прорывает.       Он судорожно тащит из себя крюк, чувствуя, как куски плода выходят из него. Его бьют судороги, а пальцы сжимаются в параличе.       Юра в очередной раз толкает в себя вешалку. Его выворачивает, выкручивает, и он заваливается на бок. Язык вываливается изо рта, а Плисецкий задыхается, судорожно проглатывая воздух, о совершенно не в силах вздохнуть. Колошматит озноб.       Последнее, что запечатывается в памяти, прежде чем Юра теряется сознание — ошмётки плоти между ног.       ***       Новый день встречает его ночью, запахом антисептика и дорогой, судя по виду, палатой. Расплывающимся взглядом Юра рассматривает себя, отмечая, что он увешан датчиками, словно новогодняя елка — игрушками.       Он рассматривает свои тонкие, исхудавшие пальцы и не понимает, почему так, и что он здесь делает.       А потом — вспоминает.       И кричит.       ***       Второе пробуждение приносит ощущение теплых ладоней, сжимающий левую руку Плисецкого. На краю сознания слышатся мужские голоса, а нос улавливает запах знакомого парфюма.       Юре кажется, что это сон, и он совершенно не хочет открывать глаза. Только Юра знает: обманываться — чревато. Этот урок он выучил. А теперь нужно выписаться из больницы, и идти на поклон к Якову, он и так скорее всего пару недель тренировок пропустил.       Но стоит только открыть глаза, и вот — он уже взгляда отвести не может, даже несмотря на слезы, собирающиеся в уголках глаз.       Виктор смотрит с болью. Виктор утопает в чувстве вины. Виктор судорожно обнимает мальчишку перед собой, порывисто втягивая в себя воздух.       И баюкает, качая в кольце рук.       У Виктора длинные, ниже лопаток, волосы, собранные в низкий хвост. Виктор очень осунулся, черты его лица слишком острые, и сам он сильно похудел. Постарел.       — Юрочка, котенок мой, ты очнулся… ты, наконец, очнулся…       Виктор берет руку Юры в свою и подносит к губам, аккуратно, почти невесомо целуя пальцы.       И Юра плачет, губы совершенно не слушаются, а язык такой неповоротливый. Юра лепечет, неразборчиво, нечетко, проглатывая буквы:       — Прости.