Вчера, сегодня, завтра

      Утром я проснулся с тем чувством, какое бывает после совершенной накануне проделки, исход которой может быть как благоприятным, так и катастрофическим. Ещё раз перебрав в памяти минувший вечер и обдумав ничего не значащее, по сути, происшествие, я решительно отверг первый порыв сослаться на недомогание и не выходить к завтраку. И нельзя не признаться, хотя бы себе самому, что чашу весов также склонило привычное стремление увидеть моего друга, который, надеюсь, при всей своей сверхъестественной проницательности не догадывался о том, какое смятение чувств, какую неистовую вспышку страсти испытал я вчера по его милости.       Когда я спустился в гостиную, Холмс уже сидел за столом. Он коротко и дружелюбно поприветствовал меня и вдруг, подняв голову, проследил за мной взглядом, острым и испытывающим, от которого сначала похолодело в груди, а затем бросило в жар, как только я осмелился встретиться с ним глазами.       Он смотрел на меня, словно чего-то ожидая.       — Сегодня прекрасная погода, — сам собой произнёс мой язык.       — Если вам нравится прохладная безветренная морось, то несомненно, — ответил мой друг; в его глазах светилась усмешка, хотя говорил он с нарочитой серьёзностью.       — Почему бы и нет, — сказал я, с трудом отводя взгляд от его лица, а затем поскорее — от по-домашнему полурасстёгнутого ворота рубашки, от тонких сильных пальцев, задумчиво поглаживающих чашку.       — Помнится, на прошлой неделе вы восхваляли солнечное утро, утверждая, что грех сидеть дома в такую прекрасную погоду, и тут же потащили меня на прогулку. При этом ваш пламенный энтузиазм был таким неподдельным и настойчивым, что я не посмел сопротивляться.       Конечно, я помнил эту прогулку. Солнце было щедрым и ласковым, Холмс — блистательным и остроумным, мы вели оживлённую беседу, потом забрели в букинистическую лавку, где мой приятель откопал сборник старинных южно-шотландских сказаний. Вечером он вздумал почитать мне из него, несколько раз натыкался на вырванные листы и принимался методом дедукции восстанавливать возможное содержание утраченного. Меня чрезвычайно забавляли его импровизации, а слушать его и смотреть на него было уже привычным для меня наслаждением, которое постепенно становилось мучительным из-за невозможности выразить и разделить обуревавшие меня чувства.       Это было всего неделю назад. Как обязанный быть точным в диагностике врач, я не мог не отметить, что с тех пор мой недуг значительно прогрессировал.       — Это было на прошлой неделе, — с понятным только мне значением сказал я.       — Весьма разумное замечание, — откликнулся Холмс, и в его голосе не было той язвительности, которой я ожидал.       Я налил себе чаю, но взял чашку не сразу: следовало унять охватившую меня дрожь. Наконец я справился с собой и сделал глоток.        Холмс мне улыбнулся.       — Миссис Хадсон приготовила отличные тосты, — сказал он и придвинул ко мне тарелку.        Кивнув, я выпил ещё чаю и откусил тост, но новая волна смятения, охватившая меня под взглядом Холмса, привела к тому, что я едва не подавился. Закашлявшись, я отвернулся, но Холмс мгновенно вскочил со своего стула и очутился рядом, а его ладонь ловко похлопала меня по спине. Кашель прекратился, дыхание выровнялось, но его пальцы, ещё не покинувшие моей спины, жгли меня всепроникающим огнём.       Боже мой, за что мне эта пытка.