Вчера, сегодня, завтра

      — Нет, — сказал я, перехватив руки Холмса. Горячо сжал их и развел в стороны. Видимо, получилось некое подобие танцевальной позиции, что вызвало у моего друга вопросительную улыбку.       — Я собирался снять галстук. Вы полагаете, что не стоит? Выпьем по стаканчику бренди при полном параде? – шутливым тоном произнес он, не отнимая рук: мы так и стояли друг напротив друга в позе, которая предшествует то ли совместному танцу, то ли объятию.       — Можно, это сделаю я? — спросил я, и волна сладкой дрожи разлилась по моему телу, а лицо запылало. Газ в светильниках нашей гостиной был прикручен, и, я надеюсь, полутьма скрадывала мой румянец. Хотя какое это имело значение? Я был взволнован, безумно влюблён, охвачен влечением, и какое счастье, что можно было этого не скрывать.       Холмс ответил мне лёгкой улыбкой, и я взялся за шелковую ткань, распустил изящный узел. Холмс явно позволял мне продолжать, но в его замершей фигуре не было ни тени смущенной покорности — напротив, чувствовалось поощряющее, но и полное готовности действовать самому, ожидание. Эта острая смесь властолюбия гордой натуры и открытости действовала на меня магнетически.        — Признаюсь, это было одно из моих тайных запретных желаний…- шёпотом проговорил я, переводя дыхание и кое-как справляясь с дрожью нетерпения. Нас разделяли два-три дюйма, несколько слоёв ткани, наше дыхание смешивалось, но тонкая грань, как задетая струна, вибрировала между нами — ещё удерживая на некотором расстоянии, откладывая поцелуи до того момента, когда взаимное притяжение станет совершенно неодолимым.        — Развязать мой галстук? — попытался в своём голосе сохранить мягкий юмор Холмс, но я чувствовал, как его дыхание учащается, и он едва заметно вздрагивает от моих прикосновений.       — Я не раз думал об этом в самое неподходящее время, — продолжал признаваться я, с наслаждением проводя ладонью по застёгнутому жилету, то есть по его груди, пусть и спрятанной под одеждой, и проталкивая в петлю самую верхнюю пуговицу. — За завтраком, например.       — Действительно…завтрак — неподходящее…хотя как посмотреть… — Шёпот Холмса чарующий, хоть слова и на редкость для него бессвязны.       Я закончил расстегивать жилет и потянул его с плеч, и Холмс одним плавным движением выбрался из него и почти не глядя, небрежным, но при этом точным броском отправил его на спинку дивана. Вскоре туда же последовали воротнички и манжеты.        Я разглаживал ткань белоснежной сорочки на его груди, жадно ощущая под ней очертания его торса и мускулов, ловя пробивающееся сквозь неё тепло кожи.        Холмс не торопил события: казалось, он к чему-то прислушивается, и трудно было понять — к чему-то вовне или в себе самом.       Дверь в гостиную была заперта на ключ, беззвездная и туманная ночь за окнами сгустилась до полной непроницаемости — мы казались отгороженными от всего мира, предоставленными самим себе, и это было сладко-таинственно, захватывающе и отпускало на волю самые глубокие желания.       Я обнял его, крепко, уже ничуть не дружески, прижимаясь всем телом, наслаждаясь каждым вдохом и тем новым, что приносит очередное прикосновение — очертания любимого худого лица, нежность кожи под глазами, где едва обозначаются первые морщинки, легкая колкость пробивающейся вечерней щетины на подбородке, тепло и гладкость шеи и самого верха ключиц, куда позволял добраться расстёгнутый вырез горловины. И я с восторгом ощущал у себя в волосах тонкие пальцы, притягивающие мою голову поближе.       Я сжимал его в объятиях, сминая на спине ткань рубашки и приникая губами к горлу, ключицам, основанию шеи. Он что-то сказал, но я не расслышал: ток крови стучал в висках и заглушал произнесенные слова. Под моими ладонями теперь были его стройные бока, и как много я готов был отдать сейчас, лишь бы на несколько минут превратиться в многорукое индийское божество, и иметь возможность одновременно с нежностью прикасаться к лицу моего возлюбленного, с игривостью соблазна — к его груди, мимолетно задевая напрягшиеся соски, с откровенным плотским вожделением гладить и сжимать его бёдра, ягодицы и осторожно, задыхаясь от предвкушения, первой вкрадчивой лаской спуститься по животу ниже, ещё ниже и ощутить контуры твердеющего члена. Как бы я хотел всего этого одновременно! Но у меня было только две руки, которые никак невозможно было оторвать от поясницы Холмса, от упоительного ощущения того, как она чутко прогибается под ними. Зато зубами я захватил ворот его полурасстёгнутой рубашки, потянул его вниз и в сторону, обнажая плечо, которое теперь можно было беспрепятственно покрывать поцелуями. Теплая, упругая и такая гладкая кожа, под ней мышцы и бег крови — нет ничего в материальном мире восхитительнее тела того, кого ты любишь.       Холмс снова заговорил — громким шёпотом, и на сей раз я услышал:       — Уотсон, не перейти ли нам в спальню? Приглашаю вас в мою.       — Да, да, — срывающимся голосом ответил я. Я пошел бы сейчас с ним куда угодно, но спальня Холмса, несомненно, была самым лучшим местом на свете.