Вчера, сегодня, завтра

      Подавляющее большинство людей без одежды выглядят уязвимо и растерянно, не говоря уже о смущении.        Он — нет. Он не казался беззащитным — напротив, открывавшаяся взору строгая красота его худощавого тела придавала ему даже что-то недосягаемое и возвышенное.       Я тянул и тянул одеяло вниз, пока оно не миновало узкие точёные колени, а затем откинул его прочь, чтобы не свалилось на пол.       По тому, как изменилось его тихое дыхание, я понял, что он проснулся, но не торопится открыть глаза.       — Милый мой Уотсон, — прозвучал его голос, чуть хрипловатый, полный нежного лукавства. — Что это вы делаете?       — Любуюсь, — сказал я, охватывая ладонью узкую прохладную стопу. — Вам не холодно?       Он покачал головой и спросил:       — Который час?       — Четверть восьмого.       Я и хотел бы держать руки при себе, но они не слушались, а так и рвались в путешествие от щиколоток до бёдер…       — Жаль, что я не скульптор, — тихо произнес я.       — С чего вдруг такое сожаление?       — Я бы вас изваял, — сказал я, целуя дрогнувшее колено.       — В мраморе, надеюсь? Или мой удел — восковые фигуры? — весело улыбнулся он и вдруг порывисто сел на кровати, обнял меня и с тягучей нежностью поцеловал в губы.       Сказал азартно:        — Доброе утро, Джон.        — Доброе утро, Шерлок, — я поцеловал его в ответ, соскользнул с губ на щёку и чуть-чуть оцарапался утренней щетиной.       Он очень мягко, с мимолётными поглаживаниями по плечам и груди,  но решительно отстранил меня:       — Сожалею, но…       — Да, — сказал я, потянувшись к своей одежде.       Он быстро вскочил с кровати, и я снова загляделся на его стройную высокую фигуру и стремительные передвижения, пока он поправлял постель и наливал в таз для умывания воду из кувшина.       Утренний свет проникал сквозь не до конца задвинутые шторы. Время вело свой отсчёт.       Удивительно, но после всего-то двух-трёх часов сна я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. По телу лёгкими разрядами пробегали тени недавно испытанного телесного наслаждения, в голове клубился томный дурман, но завтрак за чтением газет и появление миссис Хадсон с коронной фразой: «К вам мистер Лестрейд, джентльмены. Он хочет видеть мистера Холмса» — настроили нас на обыденный лад.       Лестрейд явился с новой загадкой: из дома викария Чарльза Уилберна пропала его двадцатидвухлетняя племянница, мисс Фейбер, приехавшая к нему погостить из Гэпмшира. Вечером после ужина она пожелала доброй ночи дядюшке, кузену и кузине, отправилась в свою комнату на втором этаже, а утром, когда ее не дождались к завтраку, горничная поднялась наверх и обнаружила дверь запертой изнутри, причем ключ торчал в замочной скважине. После напрасных попыток дозваться до затворницы, Уилберн взволновался не на шутку и распорядился взломать дверь. В комнате с опущенными и закрытыми на защелку окнами, закрытой на массивный запор дверью в соседнюю спальню и, как было уже сказано, запертой на ключ дверью в общий коридор не было никого. Постель была не тронута, вся одежда и другие вещи лежали на своих местах — исчезла лишь сама девушка. Дальнейшие поиски ни к чему не привели, и Уилберн обратился в полицию.       — Мы провели обыск, опросили всех домочадцев и прислугу. Ночью никто не выходил из своих комнат, никто не слышал никакого шума. Вокруг дома, в саду тоже следов нет. Никаких зацепок, — подытожил Лестрейд свой обстоятельный рассказ.       — Никаких? — переспросил Холмс после небольшой паузы. — А вы хорошо осмотрели двери и окна?       — Тщательнейшим образом.       — Камин?       — Каминная труба слишком узка — в нее не пролезет и ребёнок.       — Значит, из комнаты никак нельзя было выбраться?       — А как это было сделать при закрытых дверях и окнах?       По блеску глаз Холмса я понял, что это дело его живо заинтересовало. Но тут же, видимо, ему в голову пришла какая-то мысль, лишившая рассказанную историю изрядной заманчивости.       — Горничная мисс Фейбер приехала с ней?       — Нет, ей выделили прислугу из штата в доме викария. А приехала она вместе с дальней родственницей, — Лестрейд заглянул в свой потрепанный блокнот. — Миссис Чепмен, которая провела в Лондоне всего один день и отправилась в Эдинбург, повидаться с детьми и внуками.       — Надеюсь, сейчас перекрыт доступ в комнату кого бы то ни было?       — Само собой. Там дежурят два констебля.       — Хорошо. Едем.       Меньше чем через час мы прибыли на место. Дом викария располагался сразу за небольшой рощицей, отделявшей его от дороги, и выглядел свежо и нарядно, а ломаные линии многоступенчатой кровли и башенки над парадным крыльцом придавали ему что-то романтическое. У торцевой стены дома рос платан, одна из крупных веток которого была искривлена в сторону крыши — казалось, он тянет свою древесную руку, чтобы потрогать флюгер над дымоходом.       — Что думаете об этом деле, Уотсон? — спросил Холмс, когда мы шли по дорожке, петляющей мимо клумб.       — Даже не знаю, что сказать. Но если нигде нет её следов, то, может быть, она и не покидала дом? Может быть, девушка спряталась?       — Весьма остроумно, — улыбнулся Холмс.       Сосредоточенный, элегантный, аккуратно причёсанный, со слегка прищуренным взглядом прохладных серых глаз, он сейчас был одновременно притягательным и недоступным. Взять его под руку было неуместно, не говоря уже о менее дружеских прикосновениях.       Но я заметил, что мы непроизвольно идем в ногу. И счёл это добрым знаком.       Прежде чем войти в дом, Холмс осмотрел землю, траву и кусты роз под окном спальни мисс Фейбер, а также двух соседних комнат, одна из которых имела смежную с ней дверь. Я тоже внимательно глядел под ноги и по сторонам. Но ничего примечательного нам обнаружить не удалось.       Вскоре к нам присоединился Лестрейд и сообщил, что к поиску привлекли собак-ищеек, но они находят след только в доме и на крыльце, а у площадки, где останавливается экипаж, он обрывается. Но из дома ни вечером, ни ночью, ни ранним утром никто не выезжал, экипаж, принадлежащий семейству викария, стоит на месте, ворота до приезда полиции были заперты изнутри, и, следовательно, мисс Фейбер не могла покинуть дом с помощью транспортного средства.       — Как интересно, — произнес Холмс. — Пойдемте, Уотсон, поглядим на забор.       — И что вам это даст? — нахмурился Лестрейд. — Полагаете, она перелезла через забор? Но собаки здесь ничего не учуяли.       — Если человек исчез из дома, он как-то выбрался из него, верно?        — В том-то и дело — как!       — Вот это и нужно установить.       Когда мы уже завершали осмотр, нас через живую изгородь окликнула женщина средних лет — как оказалось, вдова полковника, живущая по соседству.       — Уверяю вас, — драматическим шепотом поведала она, — племянница нашего викария зналась с нечистой силой. Я всегда утверждала, что ее приезды погостить в этот дом добром не кончатся.       Удивительно, но Холмс отнесся к этому сообщению очень серьезно — или изобразил серьезность — и внимательно выслушал нелепые сплетни о том, что дочь покойной Сесиль Уилберн, в замужестве миссис Фейбер, с детских лет поражала непоседливостью, любопытством и скверным характером, что, безусловно, является прямой дорогой к знакомству с нечистой силой.       — В прошлый свой приезд, года четыре назад, она, вообразите, подговорила мою дочь, и та, хоть всегда была сама благопристойность, послушалась эту гадкую девчонку Эбби, и они совершили неслыханную вещь: мало того, что без надлежащего сопровождения посетили театр, но еще и загримировались под двух почтенных леди. Я как увидела потом свою Камилу в этом парике, в пенсне, в старомодной, закрывающей пол-лица шляпе!..       — Простите, мадам, — вежливо перебил ее Холмс, — а не известно ли вам, откуда они взяли грим и парики?       — Это все Эбби где-то достала.       «У знакомых ведьм» — вертелось у меня на языке, но я хранил безмолвную, спокойную заинтересованность. Смотреть на Холмса, ведущего беседы в процессе расследования, всегда занимательно, а сейчас к тому же меня вновь начали охватывать легчайшие отголоски ночных ощущений, — и я поспешил перевести взгляд на растущие за оградой деревья. Там были несколько буков и высокая липа. В гуще липовой кроны мелькнуло пестрое оперение сойки.       — Что ж, — сказал Холмс, — всё это очень любопытно. Благодарю вас. Но при чём тут нечистая сила?       — А при том, что прошлой ночью мне не спалось, я пошла в гостиную забрать оставленный на столе роман и в свете луны видела, как Эбигейл Фейбер перелетала через забор.       — Каким образом? —  одновременно спросили мы с Холмсом.        — На метле — каким же ещё!       Мы с Холмсом переглянулись, и я закусил губы, чтобы сдержать смех.        Распростившись с источником столь ценных сведений, мы направились в дом.        — Я, пожалуй, догадываюсь, какие романы читает эта дама, — сказал я.        — У людей её склада не слишком-то развито воображение, — заметил на это Холмс. — Она действительно видела то, о чём говорит.        — Девушку, перелетающую через забор на метле?        В этот момент мы поравнялись с беседкой, в которой прислуга наводила порядок. У входа стояла садовая метла с длинной деревянной ручкой.        — Вряд ли на метле, — сказал Холмс. — Как видим, метла тоже на месте.        Мы засмеялись и переступили порог, в дверном проеме столкнувшись плечами.       Проследить за быстрой, как молния, мыслью Холмса — непосильная задача для многих и многих (если практически не для всех), и я уже давно не пытался это делать, пока он сам не расскажет о ходе своего расследования. Зато у меня часто возникали свои версии происшедшего, иногда нескладные и беспорядочные, и в таком случае я сам смеялся над ними, — а иногда вполне логичные, и додуматься до верного решения проблемы мне мешала лишь какая-нибудь упущенная деталь, которая была чем-то вроде дорожного указателя: вот направление поиска. Именно эти указатели и умел находить Холмс.       Очутившись в той комнате, откуда не оставив следов и не воспользовавшись повседневной одеждой и обувью, исчезла молодая девушка, Холмс заинтересовался только её саквояжем, где обнаружились какие-то дамские мелочи, небольшой моток ниток, зеркальце, шпильки для волос. Для всего этого мелкого скарба саквояж был слишком большим. Холмс велел позвать лакея, внёсшего багаж мисс Фейбер в её комнату, и тот подтвердил, что саквояж выглядел наполненным и был умеренно тяжелым.        — У мисс Фейбер были ещё какие-то вещи?        — Чемодан, две шляпные картонки, зонтик, — перечислил слуга.        Чемодан и коробки со шляпами громоздились на полу, не распакованные. Зонтик сиротливо стоял в углу подле шкафа.        — Боже мой, — вырвалось у меня, — что же случилось с этой бедной девушкой? Надеюсь, она жива!        Холмс оглянулся на меня, скользнул по моему лицу одним из тех взглядов, от которых становится тепло на душе.        — Есть все основания на это надеяться, Уотсон. Она умная, храбрая, изобретательная и с сильным характером, а такие люди умеют справляться с обстоятельствами.        — Из чего следует такая характеристика?        — Мой милый, вы не находите, что человек, который благополучно выбрался из дома и отправился какой-то своей дорогой так, что никто из родни и слуг ничего не заметил, а ведущие сыщики Лондона оказались совершенно сбиты с толку, весьма незауряден?        — С этим я согласен. Но как она это сделала и что её к этому побудило — вот вопрос!        — У меня есть предположения, но они пока зыбки и интуитивны. Послушаем, что нам расскажет её родня.        Я полагал, что разговор будет иметь свои заминки и неловкости, потому что странные семейные события нередко связаны с теми обстоятельствами, которые стремятся утаить от посторонних. Но почтенный викарий, по всему видно, человек прямой и честный, заявил, что очень любил свою покойную сестру и рад был бы позаботиться о её дочери, но опеку над осиротевшей в десятилетнем возрасте девочкой получил дядя со стороны её отца. Он на некоторое время определил её в пансион, но юная мисс Фейбер проявила редкую самостоятельность суждений и столь независимый характер, что он вынужден был ее оттуда забрать. В дело вмешались остальные родственники с обеих сторон, и девочка получила хорошее образование, к тому же брала основательные уроки вокала, потому что у неё обнаружился прекрасный голос. Она помышляла об оперной сцене, но, к несчастью, захворала и проболела почти полгода, вновь оказавшись в дядином поместье. Об этом дяде со стороны отца Эбигейл викарий высказался сдержанно, но очень неодобрительно: характер у того был жёлчный и деспотический, ухудшавшийся год от года, к племяннице он был и ревниво и болезненно привязан, изводил её запретами и ограничениями, стремясь удерживать подле себя. Ему пока не сообщили о её исчезновении, опасаясь, что он примчится в Лондон и закатит бурный семейный скандал, на которые был весьма щедр.        — Стоит ли уже дать ему телеграмму? — спросил, наконец, Уилберн. — И что вы можете сказать нам, мистер Холмс? Мы все очень напуганы и опечалены.        — Прежде чем я отвечу, позвольте ещё один вопрос. Была ли мисс Фейбер физически выносливой? Способной на акробатический трюк?        Уилберн, видимо, удивился вопросу и даже как будто смутился. Но ответил со свойственной ему прямотой:        — Физически выносливой — вполне. Это сугубо между нами, джентльмены, ибо такое не пристало приличной девице, но она в поместье облазила все деревья и в детстве быстрее всех бегала наперегонки с деревенскими детьми, за что брат моего свояка неоднократно её наказывал, запирая дома без башмаков.        — В таком случае я бы советовал повременить с телеграммой. Кто знает, может быть, мы вскоре получим какие-то вести от вашей племянницы.        — Я очень на это надеюсь. Но что, что же с ней произошло?        — Точно не могу вам сказать. Но есть все основания полагать, что она покинула дом по собственной воле и хорошо продумала свой побег. От чего или кого она бежала и куда, я пока не знаю.        От остальных членов семьи мы не узнали ничего нового, хотя не только Холмс, но и я обратил внимание на нервозность двоюродной сестры пропавшей Эбигейл: она как будто порывалась что-то сказать, но тут же себя сдерживала.        — Что ж, благодарю вас, — закончил беседу Холмс. — А теперь нам нужно залезть на крышу.        — Неужели вы полагаете, что она взобралась на крышу и оттуда …что? — округлил глаза викарий. — Как можно исчезнуть из дома через крышу так, чтобы никто этого не заметил?        — Ну, может кто-то и заметил, — туманно откликнулся Холмс.        Через несколько минут мы уже были на крыше дома, куда нас привели лестница на чердак и выход через слуховое окно.        Я загляделся на открывшийся вид, а Холмс, достав из кармана лупу, внимательно изучал все выступы и металлические элементы украшений и особенно ветку платана, почти упиравшуюся в крышу.        — Но кто-то же ей помогал, — пробормотал Холмс, и я немедленно оглянулся на него. Холмс уже спрятал лупу и сидел на удобном изгибе кровли. Я, осторожно ступая, подошел к нему и сел рядом.        Расстилавшаяся перед нами картина двора и сада, небольшого парка и дороги за оградой, домов и флигелей трех соседних поместий, дальнего леса была полна солнца и зелени, геометрии черепичных и сланцевых крыш, ярких мазков цветущих растений, мерцания воды в маленьких прудах. Издалека, очень слабо, донесся гудок паровоза.       Меня волновали судьба пропавшей девушки и догадки Холмса, но сейчас я вдруг почувствовал, как все дома и деревья, все холмы и дороги, все люди с их заботами — словом, весь мир оставлен где-то внизу, а мы вдвоем сидим на высоком открытом пространстве под ласковым солнцем уходящего лета, и это одно из лучших мгновений нашей жизни.        — Значит, вы уже поняли, что произошло? — тихо спросил я, нежно проведя пальцами по его запястью — ведь никто не увидит. Он двинул рукой и поймал мои пальцы своими.        — В общих чертах.        — Что же дальше?        — Нужно кое-что уточнить.        Мы посидели ещё две-три минуты в тёплом и тонко-чувственном молчании, соприкасаясь руками и коленями, а затем поднялись, через слуховое окно вернулись на чердак и спустились по лестнице, попав едва ли не в объятия Лестрейда, уже собиравшегося лезть за нами на крышу. Правда, об объятиях я упомянул для красного словца — Лестрейд был сердит, озадачен и вряд ли настроен на дружелюбные жесты.        — Вижу, что-то случилось. Что? — прямо спросил Холмс.        — Я вас ищу уже целый час. Собака взяла запаховую дорожку за оградой сада. След тянется несколько ярдов до дороги, а затем обрывается у вмятин от колес какой-то повозки. Там же нашли обрывок шнурка от ботинок, и собака учуяла на нем запах мисс Фейбер.        — Прекрасно!        — Что же здесь прекрасного?! Кто-то явно запутал след, используя вещи мисс Фейбер.        — И кто бы это мог быть, инспектор?        — Разумеется, злоумышленник. Девушку похитили, теперь это очевидно.        — Каким же образом?        — Выманили из дома.       — Допустим. И вот она, оставив свою повседневную одежду и обувь, переоделась — скорее всего, в мужской костюм, привезенный в саквояже, — и среди ночи, когда все в доме крепко спят… заканчивайте же повествование, инспектор.        — Что тут заканчивать? Она вышла из дома…        — Через одну из закрытых дверей?        — Выбралась…        — Через одно из закрытых окон?        — Перестаньте меня путать, Холмс!        — Ну что вы, Лестрейд! Даже если бы я и хотел вас запутать, мне бы вряд ли удалось превзойти мисс Фейбер. Вот она замечательно всех запутала.       — Но зачем? С какой целью?       — Чтобы тайком покинуть дом и куда-то отправиться, вряд ли в одиночку, а цель… Ну, прежде всего, выиграть время и избежать погони. Для чего? Может быть, сбить со следа дядюшку, присвоившего себе право распоряжаться её судьбой. Может быть, есть что-то ещё, чего мы не знаем. Зато я готов согласиться с вами: она точно умудрилась покинуть свою комнату каким-то очень простым и удобным способом, не произведя ни малейшего шума. Затем прокралась к лестнице, ведущей на чердак, оттуда вылезла на крышу, где остались слабые оттиски подошв ботинок на слое пыли, а потом… Как вы думаете, Лестрейд, что потом?       Пока Лестрейд слушал Холмса, его лицо становилось всё мрачнее. Наконец, оно скривилось в насмешливой гримасе.       — А потом улетела, — сердито заключил инспектор.       — Вы почти угадали! Идемте ещё раз осмотрим двери и глянем на деревья за оградой, там, где собака взяла след.       Когда мы вернулись в комнату беглянки, Холмс сразу же подошёл к двери в соседнюю спальню. Дверь была закрыта на крепкий запор с плоской щеколдой. Холмс поднял щеколду, открыл дверь и окинул её острым, изучающим взглядом.        — Как интересно: дверные петли хорошо и недавно смазаны, а щеколду лишь слегка протерли, на ней даже немного ржавчины.        —  Я уже давно это обнаружил и записал в протокол, — заявил Лестрейд.        — А вот на это вы обратили внимание? — Холмс кончиком пальца медленно провел по крашеной деревянной поверхности.         — И что там? — хмуро спросил Лестрейд, чье дурное расположение духа всё усиливалось.        — А вы присмотритесь.        Мы с Лестрейдом пристально вгляделись в то место, куда указывал Холмс, но там не было ничего особенного — просто небольшая выпуклая неровность, что частенько встречается на старых дверях.        Мы с Лестрейдом невольно переглянулись.        Холмс легко вздохнул и не стал нас дальше интриговать: — Видите: это выпуклость прямо над щеколдой. Она мешает движению, и чтобы щеколда прошла дальше, потребуется усилие, иначе щеколда останется не до конца открытой и может снова закрыться.        — Не понимаю… — пробормотал Лестрейд.        — Сейчас проверим.        Холмс поднял щеколду — и точно: она задела за выпуклость на двери и застряла. Тогда он открыл дверь, а затем закрыл её. Ничего не произошло, щеколда осталась на месте. Холмс снова открыл и закрыл дверь, при этом подергал её за ручку, создавая небольшую вибрацию, и щеколда упала вниз.        — Вот так мисс Фейбер и проделала свой фокус: покинула запертую комнату. Скорее всего, далеко за полночь, когда темнота немного рассеялась, взошла луна, а дом был погружен в полный покой. Из смежной спальни она беспрепятственно выскользнула в коридор, а там и рукой подать до лестницы на чердак. С чердака она выбралась на крышу, а дальше…        — А дальше? — поторопил Лестрейд.        Дальше Холмс попросил показать ему то место за оградой, где собаки напали на след.        — Какая ловкость, однако, — задумчиво проронил он, стоя под высокой раскидистой липой и глядя вверх, на переплетение ветвей. Теперь мы все заметили, что местами ветки были примяты и кое-где сломаны, а в траве валялись мелкие кусочки коры. На дерево явно кто-то лазил.        — О чем вы? — спросил Лестрейд. Здесь, при дневном свете, было видно, как он устал.        — Ловкость и смелость, — продолжил Холмс, отвечая скорее своим мыслям, а не инспектору. — Удивительная девушка. — Он оглянулся и тоже заметил утомленный вид Лестрейда и обратился прямо к нему: — Не беспокойтесь, дорогой инспектор, некоторые детали мне не ясны, и, возможно, мы до них так и не докопаемся, но суть происшедшего раскрыта.        — Да что же тут произошло, черт возьми! — в сердцах воскликнул инспектор, доставая из кармана клетчатый носовой платок и вытирая им вспотевший лоб.        — А вот что. Молодая девушка, сирота из хорошей семьи, талантливая и с характером, оказалась во власти родственника, ограничивающего её свободу, похоже, иногда в самом прямом смысле. Не удивлюсь, если мы узнаем, что он деспотически вмешивался в её общение и навязывал ей совсем не ту будущность, которой хотела она. Лишь изредка она могла вырваться в Лондон, в гости к своему другому дяде, и вот она воспользовалась этой возможностью, чтобы устроить жизнь по-своему. Скорее всего, она многое продумала и просчитала заранее, и были причины, по которым она обставила свой побег так, чтобы он был обнаружен спустя несколько часов, а её манёвр был разгадан и того позже.        Я слушал молча и внимательно, прежде всего получая тайное удовольствие от его голоса, взглядов, жестов, а затем уже от разгадки этого удивительного происшествия.        Инспектора же, само собой, заботило последнее.        — Ну, хорошо, допустим, мотив есть. Но как она удрала через крышу?        — Видите тот платан возле дома?        — Разумеется.        — Она перелезла на него, а это нетрудно, там весьма удобные ветки. К одной из этих веток был привязан конец какой-то крепкой веревки, возможно, морского каната, а другой конец — к вот этой липе. Привязан крепко и со знанием дела, иначе отважная девушка могла сорваться и получить травму, а то и погибнуть. По сути здесь небольшое расстояние от одного дерева до другого, но зато высоко.        — То есть… Вы хотите сказать, что она, уцепившись за канат, перемахнула через забор, попала на средние ветки этой липы, слезла вниз… А где сам канат?        — Его отвязали и забрали. Ей явно кто-то помогал: привязал канат к этому дереву, перебросил свободный конец через забор, где, скорее всего, в дело вмешалось ещё одно действующее лицо, которое поздно вечером, когда никто не видел, взобралось на платан и закрепило канат на нужной высоте. И в результате всех этих действий мисс Фейбер увёз двухколёсный экипаж, следы которого мы уже видели.       — Господи, у меня голова кругом. Ведь это под силу только какой-то акробатке, циркачке!        — Отчего же? Физически развитый человек с опытом лазанья по деревьям вполне может такое проделать. А я выяснил, что Эбигейл Фейбер была вполне спортивной особой.        — Если ваша версия верна, то нам нужно выявить сообщников. Как хотите, Холмс, а это мой долг!        — Попытайтесь.        — Кто бы это мог быть?        Холмс лишь пожал плечами.        Лестрейд, внезапно воодушевившись, отправился разыскивать сообщников беглянки, а мы с Холмсом пошли по дорожке к воротам. Когда мы поравнялись с беседкой, нам навстречу выбежала мисс Уилберн.        — Мистер Холмс, — вся дрожа, сказала она. — Я должна вам кое в чем признаться! Ах, если бы я знала!.. Но я даже не догадывалась, просто выполнила её просьбу, и всё. А он тоже ничего не понял. Помогите мне уберечь его от гнева отца и брата, ведь они выгонят его!        Холмс терпеливо выслушал этот сумбурный словесный поток и задал только один вопрос:        — Он — это кто?        — Наш садовник Том.        — И что же произошло?        — Эбби после обеда попросила меня прислать к ней садовника, она хотела дать ему какое-то поручение. И ещё сказала, что в комнате сильно скрипит дверь, это её очень раздражает, и попросила масло для смазки дверных петель. Просила никого не беспокоить, просто дать ей масло. Я взяла его у экономки и принесла ей. А Том только недавно рассказал мне, что ему поручила сделать Эбби…        Девушка замолчала и тяжело вздохнула.        — Говорите же, — мягко подбодрил её Холмс.        — Она попросила незадолго до полуночи взять привязанную к вон тому дереву и переброшенную через забор веревку и привязать её к ветке платана.        — Она как-то объяснила свою странную просьбу?        — О да! Сказала, что увлекается орнитологией и изучает поведение древесных птиц, и ей нужно до рассвета разбудить их, раскачивая веревку… что-то такое. Том понял только, что это для неё очень важно. Он относился к Эбби с большим уважением.Умоляю, не говорите отцу, Том никогда не был замечен ни в каких проступках и он очень раскаивается.        — Я никому ничего не буду говорить, — пообещал Холмс. — Но если в том возникнет необходимость, что зависит от дальнейших событий, вам придется самой всё рассказать.        Девушка со вздохом кивнула, вытирая платочком покрасневшие глаза.        А за дальнейшими событиями дело не стало. Едва мы с Холмсом вошли в дом, с вечерней почтой принесли телеграмму от Эбигейл Фейбер.        Она гласила:       «Дорогой дядя! Прошу прощения за внезапное исчезновение, причины и обстоятельства объясню в письме. Я вышла замуж за человека, с которым мы любим друг друга уже несколько лет, но мой опекун ни за что не дал бы мне согласие на брак. Мы уезжаем в Америку. От вас я видела много добра, и мое сердце навсегда с вами. Миссис Эбигейл Кросби, урожденная Фейбер».        На обратном пути мы заехали перекусить в маленький французский ресторан и оттуда пошли пешком.        — Просто какая-то старинная комедия с побегами, переодеваниями, соединением любящих сердец, — усмехнулся я.        — Чего в жизни не бывает, мой дорогой, — вздохнул Холмс. — Но эта история весьма примечательна тем, что в ней от меня не было никакого проку: всё разрешилось само собой.        Я взял его под руку:        — Зато мы прокатились за город и посидели на крыше.        И мы украдкой поцеловались.