Яблоня и вяз

жизненная сила.

      В приемном отделении больницы Дима сталкивается с учителем сразу. Тот, накинув на плечи белый халат, сидит у ресепшена, ровно поставив ноги и положив ладони на колени, точно школьник, ждущий результаты экзамена. Он кажется картонной фигуркой на фоне натурально-живого помещения; не двигается, даже словно не дышит, будто вставленный в общую картинку вырезанный из другой сцены фрагмент. Дима торопится к нему, сам удивляясь своей спешке. На его появление Артур Андреевич вздрагивает и поднимает лицо; оно нейтрально и ничего не выражает.       — Все в порядке, он уже пришел в себя, — сообщает Макеев будничным тоном, пустым и лишенным каких-либо личных эмоций. Все его интонации идут от тех, которые нужны. Он пользуется ими, как картами, но испытывает ли хоть одно чувство из тех, что показывает? Впервые стало видно различие лица и маски. И обычно, к сожалению, учитель пользуется лишь последним.       — Что с ним было? — Дима садится на сиденье рядом. Лавочка сетчатая и поделена на стулья. У нее есть поручни. За стойкой хлопочет симпатичная медсестра в бело-розовой рабочей форме и с бейджиком на халате. — Он в себя пришел?       К собственному недоумению, он даже слегка тревожится. Вообще-то Дима не привык ни за кого переживать, да и ребенок ему побоку — один из мальцов, за которыми нужно присматривать, чтобы из школы не выперли. Но, может, дело не в самом Мише или самих детях, а в их учителе. Непривычно и немного странно видеть Артура Андреевича таким отстраненным. Винит он себя или понимает, что не мог ничего сделать?       — Анемия. Обычный случай при такой стадии. И как я проглядел? — качает Макеев головой. Хоть одна предсказуемая реакция, и Дима резковато обрывает:       — Вы не можете уследить за всем.       — Должен, как их преподаватель. — Сухие глаза за стеклами очков неразличимы. — Ребята разошлись?       — Родители развели.       — Хорошо. Спасибо.       Вместо гордости Дима отчего-то чувствует раздражение. Он молчит, учитель — тоже; вокруг снуют пациенты и работники. Проезжает в инвалидном кресле бодрая старушка в больничной накидке, пробегает медсестра на каблучках и с чересчур яркой помадой, степенно шествует врач нехрупкой комплекции, вычитывая что-то в докладе перед глазами. Дима щерится, ему не нравится окружение людей. Он бы предпочел остаться вдвоем, а не со всей этой шумной гвардией; вспоминаются прежние неприязни, Дима ощущает себя диким волком, приведенным в зоопарк. Артур Андреевич даже не двигается. Только встает, когда истекает минут пятнадцать.       — Видимо, его родители не придут, — произносит он легко, словно нет ничего страшного в таких словах, и Диму пробирает холодом. — Я присмотрю за ним. Еще раз спасибо, что помог и приехал.       Волков кивает, покидая больницу. Ему как бы нужно на встречу со стаей, но он идет скорее из нежелания ввязываться во что-то другое. Его словно затягивает в топь; кувшинки качаются на поверхности, а Диме вода уже по щиколотки — темная, за ней не видно дна, и он не знает, как глубоко может упасть. Ему не нравится не чувствовать опору под ногами; этот человек не может быть опорой, он и есть эта темная вода без намека на истину, лицо одно, а есть ли чувства — неизвестно. Артур Андреевич постоянно улыбается, но у его улыбки, как и у его запаха, нет ничего настоящего, хотя дети почему-то ведутся. Что он скрывает? Может, и впрямь он пустой, а Дима зря ищет потайное дно?       Этим же вечером начинается драка. Стена на стену; Рыжий улюлюкает — он как циркач скачет от одного к другому, чуть ли сальто не делает, шут этакий; в глазах — звериный восторг мартышки, вернувшейся из зоопарка к родным лианам. Дима разбивает скулу рослому парню с размахом плеч богатыря и бьет под дых другого. Дима дерется хорошо, слишком хорошо для не слишком проворного, но физически сильного юноши своих восемнадцати. Наверно, причина в порывистом отчаянии, которое сопровождает каждый удар, вкладывая в него больше энергии, чем кажется; Диму опасаются не только противники, но и свои, и он этим пользуется. Утирает губу — разбита. Все-таки и ему перепало. Сверху вниз смотрит на бывшего главу района, пацанчика в спортивных штанах, отжавшего часть территории.       — Убирайтесь, чтоб больше вас тут не было, — рычит Дима раскатисто. Они уже победили. К врагу он чувствует только стылое прохладное презрение: слабак, так позорно проиграть. Вспоминается, что домой сейчас лучше не являться, в таком состоянии. У Волкова еще глаза горят, а кровь капает на серый асфальт, залитый сумерками, как слоем воды; он поворачивается к Рыжему. — Я у тебя переночую.       — Без базара, — фыркает тот невозмутимо. Во-первых, вожаку нельзя отказывать. Во-вторых, Рыжему по барабану, кто у него спит, если это не телочка, с которой можно перепихнуться под покровом ночи. Дима-то хоть и буйный, а с вещами обращается аккуратно, не ломает мебель, даже если напьется, безопаснее пустить его, чем кого другого. — Разгребайте, пацаны.       Дима оглядывается на своих собак и койотов и бросает короткое удовлетворительное:       — Молодцы.       Воспитание кнутом и пряником. Даже если обычно он равнодушен к этим шавкам, иногда нужно их хвалить, чтобы сами себя не загрызли. Слово вожака важно, ребята переглядываются, довольные. С другой стороны наблюдатели — девчонки-болельщицы, пришедшие поглазеть да повизжать, — затягивают победную песнь. Им кажется, что они поют хорошо, но от их голосов Диме тошно. Он слизывает кровь с губы и решительно направляется в сторону дома Рыжего — приятелю остается лишь последовать за ним.       Квартира Рыжего трехкомнатная, но в ней живут только он да полуслепая и абсолютно глухая бабка. Рыжий не сирота; родители посылают периодически деньги, на которые он живет, но в остальном не участвуют в его жизни. Было бы неплохо, будь с Димой так же. Ну, зато к Рыжему можно завалиться и сидеть, его старушка ничего не заметит, а Дима не шибко буйный. Он привычно сбрасывает кроссовки в прихожей и в носках топает до комнаты приятеля. Тот еще хламовник: шмотки валяются одна на другой, все засрано, кроме чисто заправленной кровати. Сразу ясно, что является центром спальни. Девчонки, видимо, на другую койку не согласны, вот ее Рыжий и прибирает время от времени.       — В холодильнике есть водка, — сообщает Рыжий, приглядываясь к вожаку. Тот бухается на серый пуф, утыкаясь взглядом в потолок. Довольно удобно.       — Я не бухать пришел, а выспаться. — Дима морщится. — Что? У тебя прям язык чешется, что надо?       Кучерявый парнишка пыхтит и садится на кровать. У него торчащие колени и уши, а вещи свисают с плеч, будто не подходя по размеру. Вечно встопорщенный вид человека, предпочитающего улицы домам. Ему скучно сидеть дома, вся жизнь Рыжего — это шляться по районам. Дима не удивится, если он подворовывает к тому же, денег родни явно не хватит на все его развлечения. Пропащий тип. Волков, в принципе, не лучше, не ему судить.       — Волчара, ты чего всегда такой? — Рыжий смотрит пристально, внимательнее, чем обычно. — Они тебе будто нахер не сдались.       — Они мне нахер не сдались, — подтверждает Дима. Философские беседы вести с приятелем он не намерен. Этот верный койот вечно тусуется при нем, так что большая часть власти все-таки в его руках, но Диме плевать. Рыжему нравится играться с другими — пусть играется.       — Зачем тогда с ними тусишь? Бля, ну типа, — Рыжий разводит руками, — ты ваще на нас не похож.       — Чем это не похож? — Уже настораживает. Раньше никто не заикался о подобном, да и Дима привык ассоциировать себя с ребятами из стаи. Он был таким же, разве нет? Но если уж Рыжий что-то подметил, то оно не может быть ложью. Придурок придурком, а прозорливый необыкновенно.       На стенах комнаты какие-то драные обои рок-групп, левых людей, каких-то мест. Никакой эстетики: все друг на друга наезжает, выглядит неряшливо, словно владельца комнаты просто бесят пустые стены, вот и пытается их чем-то завесить. Это совсем отличается от пустой каморки Димы, и он любит приглядываться к пестроте поверх обоев. Сейчас они только угнетают.       — Ты для нас… чистый, что ли, — Рыжий говорит уже не так уверенно. Он давно разучился подбирать слова, но сейчас в том острая необходимость. Парнишка кривит веснушчатую мордашку, его глаза бегают, пытаясь зацепиться за что-либо, чтобы отыскать подходящие выражения. — Мы-то замызганные, драные. А ты вроде как с нами, а сам то ли… выше, че ли. Вот нахера тебе сдалась эта стая?       — Ее не я собирал, — холодно отрезает Дима. Он с удивлением не обнаруживает в себе злости, яркой и огненной, как всегда, когда что-то раздражает; наоборот, изнутри прорастает могильный лед. — И я одинаково с вами во всем участвую. Ты сам назвал меня вожаком. В чем проблема?       Рыжий криво ухмыляется, даже как-то печально. Так взрослый смотрит на своего давнего приятеля, который выбился из колеи и пошел против остальных — сожаление и легкая жалость, он же ничего не понимает, глупенький. Это пренебрежение бросает горсть пороха в костер, и Дима подскакивает, как заведенный. Короткая возня — он сильнее, так что прижимает приятеля к стене, передавливая ему горло локтем — не так, чтобы удушить, но выбивая искры из глаз.       — Знай свое место, шакал, — рычит Дима, сам себя не узнавая. Огрызается, отступает; Рыжий жадно глотает воздух и смотрит с негодованием. Волков выплевывает: — Въебал бы тебе, да неохота размахиваться.       — Придурок, — хрипит Рыжий, но он вполне живой и даже не обижается. — А нападаешь, потому что знаешь, что я прав. Ты не такой, как мы, Волчара. Зенки прочисти.       Выгнать из своего дома приятель не пытается. Его глаза все же останавливаются на Диме — уже без той эмоции, насмешки, с которой до этого глядели, и Рыжий явно думает о чем-то своем. Дима отходит и бухается обратно на пуф, погружаясь в него, как в облако. Он еще бесится, но основной пар уже выпустил. Черт бы побрал эту рыжую скотину. Но ведь…       Дима старался не замечать, игнорировал, но разве Рыжий не прав?.. Нет, думать об этом не хочется. Пусть мелет, что хочет, если перейдет грань, Дима сам ему зубы все выбьет.       Рыжий никогда не проветривает, и всю ночь Дима задыхается в тесной пестрой комнатке, свернулся и едва дышит, не сжигая лишний кислород; ему жарко, он вспоминает бело-оранжевую сигарету в сухих узловатых пальцах, дым от тонких губ; не мечется, только ловит это отражение, как в бреду — не успевает и понять, кто ему мерещится, как наступает рассвет. Утром они с Рыжим пьют молоко (даже не заправляя алкоголем); Дима лохматый, едва продрал глаза, в зеркале видит только что-то черное и взъерошенное. Он сидит насупленный, молчит. Рыжий тоже молчит и курит в форточку, но для него все фиолетово — идет ли на улице дождь, какова стоимость долларов и где начинается новая война. Ему лишь бы дышать дымом, разбивать костяшки в драках и выделываться своим положением беты в стае. Бесполезный отброс. Дима — тоже отброс, он ничем не лучше. Но все равно ведь отличается.       Смысла ныкаться у приятелей он больше не видит. Хочет с ним побеседовать, как всегда ласково и нравоучительно, отец — так тому и быть. Чего можно ожидать, Дима все равно с трудом представляет, но не такой уж он оптимист, чтобы надеяться на лучшее. В любом случае, плевать. Дима выбрасывает поломанный фильтр и встает. С Рыжим он прощается кивком, тот посылает ответный — им не особо нужны слова. Не потому что понимание с первого взгляда, а потому что давно перестали расспрашивать. У каждого своя жизнь, в которой нет места никому другому.       Волков возвращается домой. Его шаг тяжел, но ровен, и он не оглядывается по сторонам, привычно сворачивая в нужном направлении. Вот уже приближается подъезд; подняв лицо, Дима замечает под козырьком два силуэта и поначалу не придает им значения. Затем догадка бьет пыльным мешком по голове: это вовсе не незнакомцы, он их знает. Но если еще не странно увидеть отца, вышедшего на воздух, то второй человек… беседует с ним наравне и спокойно, уголки губ чуть приподняты, собранный и уверенный в себе вид. Дима остолбенело смотрит на него, а потом ускоряет шаг.       — А вы что тут делаете?!       Дима давно не испытывал это чувство. Как и ярость, оно бросает в горячую дрожь, огонь разносится изнутри, раскаляя до предела, наполняя жаром — но это не злость, с которой он припер к стенке Рыжего. Даже название не сразу вспоминается, а затем впечатывается в сознание: стыд. Ему стыдно до смерти.       Артур Андреевич машет ему ладонью как ни в чем не бывало, вежливо прощается с Волковым-старшим, желая тому доброго дня. Отец смотрит на Диму пристально, как всегда, но без намека на недовольство — его даже будто очаровали простые, но элегантные манеры школьного учителя, браниться в его присутствии не хочется. Старик чуть ли не впервые при Диме в таком уравновешенном настроении.       — Пойдем, по дороге расскажу, — безмятежно предлагает Артур Андреевич, чуть толкая застывшего старшеклассника в плечо и намекая, что стоит уже двинуться с места. Дима торопится за ним; внутри бушует недоумение, но другого варианта все равно нет. Отец провожает их общим взглядом, точно это не два человека от него удаляются, а один. Отворачивается и нажимает кнопки на домофоне. Возвращается домой.       — Откуда вы узнали, где я живу? — спрашивает Дима.       — В школе справки навел. Это не такая уж секретная информация, если спрашивать детей, а не взрослых, — хмыкает довольный собой Макеев.       — Одноклассники сдали?       — Я только спросил и получил ответ. Сердишься?       И смотрит еще настороженно, как на голодную лисицу: то ли укусит, то ли проигнорирует. «Злостью ничего не добьешься», — вспоминаются его же слова, и Дима неожиданно для себя чувствует, что недовольство в нем угасает, оставляя лишь подкопченный след смятения. Он и не догадывался, что знакомство Артура Андреевича с его семьей так заденет. Формально ему не на что жаловаться, а что-то внутри неистово болит и дерет ребра. Будто учитель против его, Диминой, воли увидел то, что видеть не следует.       — Вы с отцом не похожи, — произносит Макеев.       — Знаю, — отрезает Дима, давая понять, что не готов обсуждать эту тему. Артур Андреевич окидывает его задумчивым взглядом и берется, наконец, за разъяснения.       — Я собирался к семье Миши. Спросить, что да как, самому рассказать. Подумал, что ты сможешь пойти со мной, но ты прогуливаешь школу, так что заглянул к дому. Тут с отцом твоим пересеклись и познакомились...       — Не надо было, — ворчит Дима, но добавляет уже спокойнее: — Ладно, пошлите к вашим Мишиным.       — Пойдемте, — весело исправляет его учитель. Внезапно замирает и хмурится, вытягивает руку, касаясь кончиками пальцев края разодранной губы юноши; тот отшатывается, одной реакцией выдавая, что не намерен распространяться о происхождении раны. Учитель вздыхает будто бы даже расстроено: — Помочь обработать?       — Не надо. — Вообще-то стоит согласиться, но тут уже вступает в силу упрямство. Вместо правильного ответа Дима говорит: — Ведите.       Надо сказать, следопыт из преподавателя оказывается не очень. Чудом добредя до дома Волковых, в самом районе Артур Андреевич благополучно теряется, и Диме его чуть ли не за шкирку приходится толкать в нужном направлении. Он адрес узнает и ведет короткой дорогой; один квартал сменяется другим. В конце концов им навстречу выныривает долгожданная панелька под номером двенадцать, и Артур Андреевич бодро набирает на табличке домофона третью квартиру.       Невольно Дима вспоминает, что одет совсем не как в гости. Он ночевал в этой одежде, она наверняка помялась; хоть умылся да рот прополоскал, и то ладно. Не причесывался, не пытался выглядеть более презентабельно. И в таком-то облике Макеев его собирается на порог семье младшеклассника пустить? Сам в привычном костюме, чистый и опрятный, хоть и без каких-либо вещей. Но раз не стал бранить сразу, потом не имеет смысла. Дима поднимает подбородок и гордо шагает вглубь пропахшего грязью и собаками подъезда.       Первый этаж, довольно ожидаемо. Дверь им открывает худощавая, облезшая, как дворовая кошка, женщина, все еще пытающаяся вести себя с достоинством. Она приветливо улыбается, но улыбка не затрагивает ее блеклые, точно у рыбы с прилавка, глаза. Пустое упрямство, гулкое и оловянное. Никакой жизни в ней. Диму отвращают подобные, но Артур Андреевич здоровается благожелательно; не чувствует, что ли? Хотя, может, это у одного Волкова такая мания всматриваться в людей. Остальные же не обязаны ему уподобляться.       Тесный коридор, обшарпанные обои, застоявшийся привкус квашеной капусты в воздухе. Здесь вряд ли проветривают. Дима не привередлив к условиям проживания — иначе не мог бы выносить атмосферу в доме Рыжего — так что держится естественно. Женщина не удивляется его уличной одежде, а он не удивляется ее бездушным глазам — все в порядке.       — Мы ждали вас, Артур Андреевич, — рассказывает хозяйка квартиры. — А это кто, собственно?       Ей даже не интересен ответ: спрашивает чисто потому, что нужно спросить.       — Другой мой ученик, Дима. Правда, не из второго класса, а из одиннадцатого. — Макеев бросает на Диму короткий нечитаемый взгляд. — Спасибо за приглашение.       — Да вы проходите на кухню, на кухню!       Кухня оказывается еще меньше, но народу здесь больше. Всего на двоих — уже знакомого Диме бледного мальчонку с понурым видом и, видимо, его отца — сходство угадывалось в расположении глаз и форме носа. Только глава семейства был раза в два крупнее даже Артура Андреевича, сидел в тельняшке и вообще выглядел шкафом, с которым лучше не тягаться на ринге. Крепкий мужик, сильный, как медведь, и сам на такого медведя похожий.       Он громогласно поздоровался с учителем, потряс ему руку. Затем потряс и Диме — хватка была зверской, но Волков не спасовал, сжав ладонь тоже неслабо, так что на лице мужика прорезалось подобие уважения. Малой Миша просиял, узнав сразу двоих своих воспитателей, чуть ли не прыгал на стуле, присмиряемый лишь страхом перед отцом. Да уж, такого батю стоило опасаться. Больно он шумный и габаритный.       — А вы садитесь, садитесь, — хлопочет вокруг его жена.       — Уймись, женщина, — рявкает мужик беззлобно, с той интонацией, какая показалась бы грубой постороннему, но с какой он говорить привык. — Эк вы Мишку шустро в больницу затащили, мы не очухались даже!       — Нужно было срочно что-то решать, — вежливо замечает Артур Андреевич. Он опускается на предоставленный табурет напротив узкого длинного стола, накрытого клетчатой скатертью. Место находится и Диме: подле него, точно страж, а с другой стороны робкий Миша. — Все же вы против посещения больниц?       Глава семейства ударяет кулаком по столу, и тот пошатывается, чудом не ломаясь. Жена, ворча одними губами, расставляет замызганные чашки с пакетиками заварки и разливает кипяток.       — Больницы — блажь! — заявляет мужик со всей прямотой. — Только развращение. Сами справляться должны! Мишка вообще юнец, сил полно!       — Однако врачи выявили у него тяжелую форму анемии, — осторожно подбирается к сути Артур Андреевич. Он выглядит по-прежнему расслабленным, но невольно подбирается: это заметно всего лишь в том, как он берется за чашку. Остальное не выдает и капли сомнений. Обыкновенная светская беседа.       — Пустяки, — фыркает отец Миши. — Мой сын не какой-то там хлюпик! Не слабак, которого надо обматывать проводами и че-то там ему колоть!       — Вы не подумайте, Артур Андреевич, — тараторит его жена, — мы благодарны, что вы помогли нам с мальчиком, но больше не нужно. Мы доверяем вам как учителю, вы наверняка нас поймете.       — Конечно, — склоняет голову Макеев. Дима, пристально следивший за ним, вздрагивает, когда в светлых глазах мужчины проносится вихрем колотый лед, настолько холодный, что им можно почти физически обжечься. — Но ваш сын может серьезно пострадать.       — Он будущее нашей страны, — возражает мужик. Несмотря на аккуратные попытки изменить мнение, он говорит с тем же убеждением: — Подрастет — и в армию сразу!       Дима поглядывает на мальчика. Бледный, вялый и слабый, кожа да кости — да уж, исправный солдат. Оно и понятно, что каждый воспитывается в своей среде, а потом выявит черты подростковый период, но, судя по всему, телосложением отца Мише обладать не суждено. Так и будет хрупкий и маленький, с торчащими ключицами и впалыми бледными щеками, а глаза останутся большими и доверчивыми. Из кого папаша собрался делать страшного мужика-армейца? Диме даже жаль бедолагу. Напротив, к самому мужчине растет неприязнь. Он слишком громкий и широкий, и в его пустой голове сплошные лозунги, вбитые гвоздями намертво идеи.       Дима не фанат России и нынешнего президента. Ему побоку, что происходит в стране, потому что он ежедневно видит трущобы и задворки города — его не удивить разрухой. Эта кухня в советском стиле, обшарпанные стены, ржавый чайник на газовой плите, вафельные полотенца — все это ему не ново, уже видал. Однако даже если не меняется уклад жизни в стране, неужели не могут хоть немного меняться люди? Попробовать думать не только о себе или не только о других, но и о тех, кто близок и важен? Миша — единственный сын в семье, и он болен. Его же собрались так бросить.       — Никаких таблеток, в них сплошные вирусы, — продолжает глагольствовать мужик, — а еще, говорят, они делают из нормальных пацанов непоймикого, педерастов всяких! Чтоб все эти суки передохли, пока не позаражали остальных! Вот ты, Димон, нормальный, дрался ведь?       — Район защищал, — бормочет Дима наугад; жжение в разбитой губе напоминает о себе только сейчас, но сразу замолкает: взгляд устремлен на Макеева. Учитель сидит так же спокойно и ровно, как раньше, но из его позы выветривается мгновенно свобода. Дима сам едва это улавливает, но цепляется за ощущение и позволяет перехватить все свое внимание. Словно по проводам пустили слабый электрический ток — Артур Андреевич выглядит так же, но совсем тонкой аурой вокруг него проступает напряжение.       — Вы считаете, надо истреблять геев? — интересуется Дима у мужчины, прощупывая почву.       — Конечно! Мерзкие шавки должны дохнуть. Это надо же так, совращать порядочных людей. Ненормальные все они, больные...       Электричеством веет. Дима пробует его на вкус, щурится, но учитель не смотрит на него, только дергается уголок рта. На мгновение он кажется совсем не тем улыбчивым уравновешенным мужчиной, каким всегда предстает. Он похож на подростка, причем внезапно загнанного, будто пойманного в ловушку — такая обнаженная боль проскальзывает в его лице, его словно ударили по открытой больной точке, выбили дух. Дима не успевает опомниться, как слышит грохот — это он подскочил, отодвинув и стол, и табурет. Миша смотрит круглыми глазами, хлопотливая изможденная жена замолкает, мужик обрывается на полуфразе. Артур Андреевич вскидывает на старшеклассника лицо, и он удивлен. Дима, кстати, тоже. Но уже позволяет эмоции завладеть рассудком.       — Такие уроды, как вы, не должны быть родителями, — огрызается он, — и если вы не станете заботиться о своем сыне, потом сильно поплатитесь. Пошли, Артур, мы уходим!       Кулаки чешутся врезать этому бахвальному мудаку, но Дима только рывком хватает учителя за руку и практически вытаскивает из-за стола, волочит в прихожую. Артур Андреевич смотрит на него и молчит, и все молчат — или Дима просто не слышит их, в ушах стучит кровь. Он еще держит Макеева за руку, отпускает, чтобы тот обулся, а потом снова сжимает его ладонь и тянет за собой. Ни прощания, ни напутствий, и непонятно, за сколько времени они покинули дом и замызганный подъезд, но приходит в себя Дима уже на улице. Расслабляет пальцы. В белом дождливом свете дня щиплет пристальное внимание учителя.       Воздух светел и полон сизой сырости. Артур Андреевич нечитаем, и Дима не может понять, о чем он думает, когда голос совсем негромкий — без малейшего намека на хрипотцу, будто и не было той остороножевой боли — звучит:       — Нельзя так уходить. Это невежливо.       — Невежливо?! — Дима прикусывает язык, чтобы не кусать словами. Неимоверное усилие над собой и своим чертовым нравом, и получается говорить адекватно: — Этот мудак не смеет навязывать другим свои тупые идеи.       — Нужно уважать мнение других...       — Я видел, что вас это задело, — отрезает Дима. — Не отнекивайтесь.       — Я не отнекиваюсь, — еще тише произносит учитель. Покорно и без истерии. — Ты заметил, значит... мне нет оправданий.       Последнее отдает таким пустым промежутком, что на мгновение мир вокруг стирается, теряя всякие черты. Безразличная вера в истину человека, его настоящее отношение к себе — Артур Андреевич просто озвучивал приговор, с которым давно смирился. Дима застывает. Учитель со стеклянным взглядом чуть улыбается:       — Можешь уже отпустить мою руку.       «Тебе ведь мерзко», — зависает в воздухе между ними. Дима только сейчас концентрируется на ощущении чужой ладони в своей. И неожиданно понимает, что пальцы Артура Андреевича дрожат.       Небо все белее. Они стоят у подъезда, ни души поблизости, и Дима только сжимает руку сильнее.       — Не хочу, — категорично заявляет он. Немного заминается: — Я не плохо настроен к... такому. То есть, мне все равно, кого вы предпочитаете. Но этот урод не должен был так говорить! Пошел он нахер!       — Следи за языком, — бормочет Артур Андреевич растерянно. Его пальцы все еще дрожат, но за бесстрастной горечью растет следом какое-то светлое удивление. Почти благодарность. Он смотрит на Диму не так, как должен смотреть учитель, но так, как смотрит обрадованный человек, совсем не чужой, в некой мере близкий. Дима отпускает его ладонь, но кожа еще хранит отпечаток тепла.       — Мой отец, — ему трудно дышать, признаваясь, — такой же.       — Да? — Артур Андреевич внимателен. — Мне он показался весьма строгим человеком. Но справедливым.       — Он сектант.       Разговор обрывается, Дима обрубает течение решительно и жестко. Начинает немного накрапывать. Под ноги планирует пламенно-красный кленовый лист — разлапистый и живописный осколок осени, чудом занесенный из соседнего парка к непримечательным березкам и осинкам у жилого дома.       — Без меня к этим предкам не ходите, — добавляет Дима. — Вы все равно стерпите, но так нельзя. Нужно биться за себя и то, что важно. Вы не можете кусаться — буду я.       — Кусаться... — эхом повторяет Артур Андреевич и машинально касается пальцами шеи, потирает. Улыбается уже легче: — Спасибо.       — Пожалуйста.       Какой же Дима «не такой», что не соответствует ни одной, ни другой стороне этого чертового мира?