Рыжий питерский снег

      Мясо пахло божественно. Просили санаторий? Получите-с, распишитесь.       Рыжели в темноте фонари за окошком уже несколько часов, но он вернулся всего двадцать минут назад, еще пять ушло на душение в объятьях выползшего на свет божий ради такого случая студента, пол минутки на расстегивание-расшнуровывание-скидывание обуви да верхней одежды — эх, куртку бы новую, да руки не доходят, рукав вот… И, вуаля, за четверть часа ужин готов. Можно собой гордиться.       Слышится металлический скрежет поворота ключа в замке от прихожей за стеной.       Покосился на настенные часы: девять. Рановато, с работы-то.       Захлопывается дверь глухо — поворачивает переключатель на плите, туша конфорку — впечатывается в линолеум кожаное днище тяжелого кейса — за полотенцем, руки вытереть, тянется — шум стихает.       Ни шелеста стягиваемого пальто, ни шагов. Странно. Больше задора и насмешки в голос:       — Брилли, живой?       Нет ответа.       Ипполит откладывает полотенце, одергивает край джемпера, неприятно липнущий к вспотевшему телу — жар от духовки, с душем по приезду решил повременить, поначалу с ужином разобраться, не Эразма ж напрягать; выглядывает из кухни в прихожую. Свет не зажжен, темень, хоть глаз выколи, — ну да, щелчка не было слышно… Бриллинг возвышается монументом посреди тесного помещения. Порядочно потрепанным монументом, следует заметить. «Возвышается» в кои-то веки применить по отношению к нему совершенно неуместно — сгорбленный, значительно ниже обычного своего роста, в пол будто вросший — а тот проседает, затягивая темную согбенную фигуру; словно незримый валун на плечах раздавить норовит… выражения на вечно улыбчивой физиономии без света в профиль не различить, да где же горделивая осанка? — за пару мгновений прокатываются почти посторонние наблюдения на окраине сознания.       — Бри… Иваш? — окликает снова, присматривается еще внимательней: «Иваш» уставился, кажется, на побуревшую от времени байкерскую куртку с бесчисленными нашивками, да, вот пальцами — что там?.. — поглаживает расцарапанный край рукава.       Ипполит возвращает взгляд к лицу. Теперь оно направлено в его сторону. Однако не похоже, чтобы его как достойный внимания одушевленный объект воспринимали.       Шагает ближе, пристальней вглядываясь — под ребрами плещется тревога: что-то серьезное.       — Да ты чего, на тебе лица нет… Замерз, небось, случилось чего?.. губы дрожат… — бессмысленную чепуху бормочет, нависает, а последние слова вовсе шепчет во влажные взъерошенные пряди над виском.       От Бриллинга пахнет стылостью осенних питерских улиц. Сграбастанный в объятья, плотный, материальный, х р у п к и й — все равно ощущается как ускользающий из рук туман. И дыхания почти не слышно.       Тело само знает, что должно делать: прижаться, оплести своим жаром, человеческим запахом, хрипом дыхания, как осьминог щупальцами, отогреть.       На высунувшегося из своей комнаты аж светящегося от радости Эразма первым порывом было цыкнуть, да чутье не позволило. Тот в секунду переменился в лице, поколебался и аккуратно прикрыл дверь. За своей спиной. Шагнул, накрыл поверх длиннющими своими руками, обоих сразу. Иваш в объятиях чуть дрогнул раз, другой, слегка расслабился, вдохнул — да он же как до предела сжатая пружина…       На кухне шкворчало оставленное на плите мясо, из фандоринской комнаты — должно быть, на паузу фильм забыл поставить, выскочил — доносились невнятные голоса, за стеной приглушенно смеялись, в унисон звучали негромкие выдохи троих.       В темном безмолвии в провалах окон, высвеченный фонарями, валил рыжий питерский снег. ***       Психотерапевт советовал Ивану Францевичу вести дневник, причин пренебрегать рекомендациями не находилось.       Он повел плечами, разминая, согрел дыханием озябшие пальцы, потер их друг о друга… подрагивающими кончиками прикоснулся к клавишам.       Сегодняшняя запись, пожалуй, достойна эпиграфа.       «Qui se souviendra de moi après ma mort?»