Неиронично

У Марка впереди светлое будущее. В этом году ему исполнилось восемнадцать, Ребекке — семнадцать. «Праздновали», если это можно так назвать, в один день, в конце солнечного весеннего месяца. Ничего особенного, торжественного не было — родители до сих пор не понимают, что такое нормальная жизнь в социуме, и полностью отвергают концепцию праздничного торта со свечами, не говоря об остальном. Зато Марк поднакопил приличную сумму денег и отвел парней отметить в пиццерию. Ребекка хотела с ними — ее не пустили родители, самому Марку с годами позволяя все больше (продолжать ходить в школу вплоть до окончания, например, или приходить домой до девяти вечера). Свечи купили по дороге, кое-как воткнули в гигантских размеров пиццу с устрашающим для желудка количеством пепперони и сыра. Марк задувает все восемнадцать свечей одним выдохом, но голова его в этот момент совершена пуста, как вакуум — ему нечего просить и нечего желать. У него впереди светлое будущее, ясное, как день: университет, альма-матер папеньки, и свадьба с девушкой из приличной, достаточной семьи, которую выберет маменька из числа дочерей своих подруг. Потом, хочется надеяться, успешная карьера и дети. Если у него будет дочь, он обязательно назовет ее Ребекка. И хотя бы ее сделает счастливой, раз не может подарить счастье родной сестре. Чего же ему желать? Только тепла для Ребекки, что красит губы ярко-красной помадой, веки - вульгарно синими тенями, и не носит нижнего белья. Ребекки, которая запуталась в себе и попалась в сети, и за эту оплошность родители чуть не упекли ее в монастырь. Серьезно — Марк сидел на верхних ступеньках лестницы и слышал, как папенька, не верящий ни в одного бога, обсуждает с маменькой эту возможность. Маменька впервые на памяти ее детей расплакалась. Тему закрыли и похоронили на заднем дворе их дома, в саду, где в этот момент живущая в неведении Ребекка нежными пальчиками с черным лаком на ногтях плела венки. Ребекки, которую хочется спрятать от всего жестокого мира, так ее изувечившего, и всю жизнь оберегать от любого зла. Хочется быть вместе вечность, до того момента, как мир рухнет, унеся прочь все их грехи. Марк не имеет на это никакого права, совсем. Он задувает свечи на «торте», в голове вакуум, и только потом решает, что, если у него когда-нибудь будет дочь, он назовет ее Ребеккой. Дома Марк проносит в комнату сестры несколько кусков пиццы, о которых не должны узнать маменька с папенькой, ведь эта пища «неправильна» в их узком понимании мира, где все разложено по полочкам. Ребекки нигде нет. Она возвращается только далеко за полночь, тихо крадется в комнату брата и забирается к нему в постель, словно они снова дети, а все это имеет хоть какой-нибудь смысл. Марк просыпается, когда Ребекка стаскивает с него одеяло, кутается в него и садится на его бедра. Марк в этот момент чувствует себя очередным парнем, которого сестра решила снять на вечер, и его трясет только от этой мысли. — С Днем Рождения, — бормочет, пытаясь разлепить тяжелые от усталости веки, хотя поздравлял ее еще шесть дней назад. От Ребекки пахнет алкоголем и не самыми благородными приключениями, ее волосы растрепаны, обломанные ногти царапают его грудь и сквозь пижаму. Марку всегда было интересно, как Ребекке удавалось ускользать из дома, двери которого запираются на несколько замков каждый вечер, на окнах решетки, а в гостиной маменька с папенькой опять засиделись допоздна каждый со своей книгой. Но сестра не раскрывает свои секреты даже ему. — Спасибо. И тебя тоже, — проговаривает Ребекка четко, полушепотом, одаривая запахом мятной жвачки, и Марк понимает, что, несмотря на запах, сама сестра не пила. Проговаривает и замолкает. Ребекка выглядит потерянной и очень уставшей от жизни, словно ей исполнилось не семнадцать, а тысяча лет. Если существуют прошлые жизни, то, может, она помнит их все? Но это глупости, конечно, придуманные в ночи. Никаких прошлых жизней нет, и богов тоже — так маменька с папенькой говорили, подчеркивая, что религиозная вера является иррациональной и глупой. Жаль, но Марк не принимает за истину речи родителей лет так с семи. (Дело даже не в Иисусе, что живет где-то неподалеку и каждое утро проходит мимо их дома-тюрьмы; дело в том, что бог сидит на его бедрах и заговорщически ухмыляется). Из заднего кармана слишком короткой юбки, которая едва дотягивает до того, чтобы быть мини, Ребекка достает что-то, чуть блестящее в лунном свете. В темноте сестра нашаривает руку безвольного Марка, держит в своих ладонях, копается с полминуты. Когда Марк снова обретает способность дышать, он внимательно рассматривает часы на запястье. Совсем не дешевые, надо сказать. — Я же так и не отдала тебе твой подарок. Пришлось долго копить, зато они настоящие. Тебе нравится? — Ребекка улыбается. Волны волос обрамляют ее лицо. Край одеяла спадает с хрупкого плеча, открывая и белую фарфоровую кожу, и тонкий белый топик, через который просвечивает сосок с украшающим его пирсингом. Марк смотрит на это дольше, чем положено старшему брату, и, господи, если его сестра ужасна, то он хуже и грешнее в сотню, тысячу раз. Марк устроился на подработку, чтобы заработать на подарок сестре и подобие празднования с друзьями, но Ребекка не устраивалась никуда, и действительно не хочется знать, откуда у нее взялись деньги. Но, когда удается сесть, не уронив сестру, Марк обнимает ее крепко-крепко, прижимая к себе, и действительно боится отпустить. Кажется, без его защиты она растворится в воздухе, как легкая дымка в предрассветных сумерках. Или этот жестокий мир окончательно погубит ее, отобрав у брата. Ребекка выскальзывает из комнаты легкой поступью на рассвете, после себя оставляя только тепло в ладонях. Черт, Марк не настолько отвратителен — они просто спали в обнимку, словно снова стали детьми, и Ребекка устала после игры в микробиологов (тогда, много лет назад, они пытались вырастить свой вирус в курином эмбрионе, и у них действительно получилось). Пока никого нет рядом, Марк прижимает циферблат новых часов к губам, еле сдерживая рычащий звук из горла, из души. Первые лучи солнца обжигают его руки. У Марка впереди светлое будущее, которое искривляется в спираль, когда через несколько дней сестра снова приходит к нему, потерянная и замученная. Это был вечер, а не ночь — время не сна, а подготовки к предстоящим экзаменам и выполнению домашней работы. Пока Марк вычислял квадратный корень из уравнения, Ребекка, всегда будучи желанной гостьей в комнате брата, села на пол, на мягкий ковер. Какое-то время она молчала, покусывая нижнюю губу, как всегда делает, когда волнуется, но вскоре послышалось тихое бормотание. Стих скрежет ручки, и Марк прислушался. — Мы все грешны, и я не меньше всех Грешу в любой из этих горьких строк... Шекспир. Значит, все совсем плохо. Марк оставляет задания, садится рядом на пол, плечом к плечу. Ребекка обхватывает колени руками и говорит так тихо, что ее голос почти исчезает в тенях, сумерках: — Ты знал, что папенька... думал отдать меня в монастырь? — кивок вместо ответа. — Теперь они хотят сдать меня в специализированное учреждение. Оно занимается перевоспитанием трудных подростков из достаточных семей... в Мэне. — Другой конец страны? — Марк хмурится, непроизвольно сжимая кулак. Это звучит как какой-то кошмарный сон. Но этого вполне можно ожидать от их родителей. Они снова скажут, что все это «ради ее же безопасности» и все в таком духе, отключая Ребекку от аппарата жизнеобеспечения. — Да. Они все уже решили, скоро скажут это тебе за ужином. Через неделю самолет заберет меня в Мэн, а пока я не должна покидать дом. Маменька сказала начать собирать вещи, так что она полностью поддерживает решение папеньки, понимаешь? Молчание обволакивает их, погружает в уютную иллюзию, где никто и никогда не сможет их разлучить. Через неделю Ребекка улетит в Мэн, где попадет в тюрьму для «испорченных отпрысков», а Марк останется в холодном, бездушном Колорадо, в их родной тюрьме, которую язык не поворачивается назвать домом. Через неделю жизнь закончится, оборвется на середине, и родителям придется выкапывать труп своего старшего ребенка из снега, сетуя на то, что умирать в таком возрасте — неправильно, неэтично, и черт еще знает как. Марк ведь обещал быть с сестрой столько, сколько сможет, на самом деле мечтая быть с ней до последнего стука сердца, до чертовой вечности, пока мир не рухнет... Марк заведомо простил ей все ошибки, прошлые и будущие, и почти простил сам себя. Может быть, в том, какой Ребекка стала, виноват и он. Может быть, нет. Как будто это имеет значения теперь, когда ее пытаются у него отобрать. — ...поэтому я пришла попрощаться, — Марк смотрит сквозь наложенную на глаза сепию, как Ребекка снова кусает подрагивающую нижнюю губу. Как царапает нежную кожу на коленке. Как ее глаза начинают блестеть, и первая слеза скатывается по щеке, падая куда-то в космическое пространство между двумя безутешными душами, связанными родной кровью. — Нам уже давно разрешено выходить из дома и даже посещать школу, но у меня так и не появилось никого дороже тебя, Марк. И я не знаю, когда мы снова сможем увидеться. Когда я выпущусь из этого учреждения, ты будешь учиться в университете, а потом... Я не знаю, что будет со мной потом. Но у тебя все будет хорошо. Пожалуйста, просто обними меня и скажи, что со мной все будет хорошо тоже. И Марк обнимает ее. И Марк держит ее в своих руках, как самое величайшее сокровище, когда-либо ему дарованное. И Марк думает о том, что значит для него сестра, и что значат их сестры для других; думает, как все сложно, неправильно, косо, криво. И когда плечи Ребекки начинают мелко подрагивать, и приходит время сказать, что, несмотря ни на что, с ней все будет хорошо, Марк шепчет на выдохе куда-то в волны волос, пахнущими полевыми цветами и осуществляющимися мечтами: — Давай сбежим. Вместе. Марк бросит образование на последнем году обучения и не поступит в университет, альма-матер папеньки. Марк будет всю жизнь держать крепко-крепко маленькую ладошку Ребекки, отдавая ей всю свою нежность, все свое тепло, и никогда не сыграет свадьбу с приличной девушкой из достаточной семьи. Марк будет крутиться, чтобы заработать побольше денег, и не построит успешную карьеру, потому что не сможет позволить себе задерживаться на одной работе слишком долго. Марк будет запускать пальцы в мягкие волосы сестры, осторожно приглаживая их, и никогда не сделает то же самое своей дочери, которой у него попросту не будет. Марк покинет дом, в котором вырос, и оставит родителей, которых, несмотря на все их промахи в воспитании, искренне любит. Даже друзья, которых он так хотел завести когда-то, и которыми по-своему дорожит, останутся здесь, в его прошлом, раз и навсегда. У Марка впереди светлое будущее — до тех пор, пока Ребекка рядом с ним. Потому что без нее все теряет свой смысл. Вечером они тихо шепчутся в его спальне, ночью проводят длинную красную линию сквозь всю огромную Америку, а наутро исчезают в предрассветной дымке вместе с некоторыми сбережениями. Впереди только новые горизонты необъятного, неизведанного ими мира. Впереди только тепло и тихое обещание счастья. Никто не в силах ни найти, ни разлучить детей Котсволдс.