прости меня

Громко кричат вороны. Дерутся прямо в воздухе, хлопая крыльями и цепляясь острыми, грязными когтями друг за друга. По влажному серому асфальту глухо стучат каблуки высоких черных берцев. С левой руки капает кровь — диссонанс заставляет его улыбаться краешком разбитых, пухлых губ, кривя брови на редких прохожих. В этой части южного района редко кто-нибудь появляется — кому нужны церкви в таком месте? Бессмысленная трата денег, времени и человеческого ресурса, — мысли у него явно чище образа, да ни капли не менее циничные. Короткие, свеже остриженные волосы, — криво, неровно, с добрым десятком проплешин, зато родными материнскими руками. Ей показалось правильным сбрить его чуть ли не налысо после очередного звонка из колледжа — снова отстранили. Ему все в радость, было бы подобное слово в уличном лексиконе. Черная майка поверх усыпанного синяками сильного, красивого, молодого тела, на ногах тугие черные джинсы, порванные в нескольких местах и в десятке — грязные — да строгая военная обувь. Гордость, честь, стать, — его слова. «Господи, в кого же ты превратился,» — тихий шепот церковных прихожан ему в спину, когда приходится пересечь святой двор. Возможно, они знают его другим. Он поднимает голову на парящих в темном небе падальщиков и хмурится, царапая зубами свежую корочку на нижней губе. Крест над крышей деревянный, строгий, — дешевый, — отмечает парень, пряча оскал в ленивом зевке. Его ненавидят, — уверен. На деле, боятся и жалеют, — пытается избегать очевидного факта за злыми фразами да показушным безразличием; чтобы кто-нибудь да жалел его? Даже допустить подобную мысль — стыдно, — что уж о раздумьях или принятии, он — сильный, благородный — не перебор? — уверенный в себе и своем теле, остальное — к черту его. Бога, веру, родителей, их ожидания, — он знает, что им наплевать, знает, что большинства из них в его жизни, если честно на нее посмотреть, вообще нет. «Побойся Бога!» — ему говорили. Сейчас по пригороду ходят совсем другие поговорки, — это доставляет больное удовольствие. Когда-то он, может, и понимал, где хорошо и плохо, кого трогать нельзя, а кого — стоит, и тогда, может, его и не выгоняли из магазинов и торговых комплексов, но с того времени много воды утекло: были слухи, сплетни, драки, попытки доказать свою правоту, были дни и совсем черные, а потом серым, туманным облаком на него легло безразличие. — Черт бездушный! — старушка кричит ему в спину, бессмысленно широко размахивая руками: они его разве что святой водой не обливали еще, так боятся. Он оборачивается к ней, улыбается во все тридцать два да вскидывает голые, неухоженные руки вверх, складывая средние пальцы крестом над головой. — Аминь, аджумма! — она вскрикивает, хватается за голову, крестится да исчезает под сенью церквушки. Единственное маленькое божье пристанище на целый пригород: разве это честно? Правительство будто бы не рассматривало возможность разнообразия вер или, скажем, чьей-нибудь неспособности добраться до сюда с абсолютно другого конца района, — в этом ли не двуличие, в этом ли не лицемерие? Они ставят всевозможные храмы на каждом чертовом углу, но это там, на севере, здесь же никому и не интересно, — не они ли и циники? Он привык обижаться, пока не начал думать, а когда начал думать, сумел позабыть прошлые манеры и стандарты, сумел опуститься ниже. Безбожный, злой, отчаянный, — уже звучит не так круто, как до этого, правильно? Вот он и ходит кругами возле этой дурацкой церкви, потому что здесь и совсем плохие ребята не крутятся — некого и некому бить, — здесь же эти глупые, до отвратительного святые старушки, которые обольют его своим мнением, подчеркивая и удерживая ему репутацию, а больше здесь никого нет. Божье пристанище, а пустошь, — какое удивительное совпадение! «Покажите мне вашего Бога!» — кричат черные буквы на светлом дереве церкви, он пишет во время службы, не боясь быть встреченным кем-либо запоздалым: все, кому нужно, никогда не опаздывают, — но когда разворачивается, передергивая в очередной раз пустой балончик в руках, врезается носом в молодого священника. У него тонкие скулы и белая, чистая кожа в цвет кристально отстиранной и детально выглаженной колоратке, темные глаза — недостаточно, чтобы затмить черный костюм, но все-равно чересчур и слишком, — и уложенные назад, такие же темные, волосы. Шрам на скуле, знакомый. Чжинён, — про себя, в груди сильно болит, сердце давно вздрогнуло и остановилось, не желая выдавать удивления да справляться с отчаянной тяжестью, а глаза непроизвольно наливаются мраком злой издевки. — Пак? — улыбка рвет острые, сбитые губы. Кроме старушек и пустоты у церкви был он, Пак Чжинён, маленький милый Джуниор, с мягкой хрустальной кожей, глазами — лучистыми солнышками — да тонкими, недовольными губами. Пак, которого он знал с самого-самого детства, Чжинён, с которым они выросли в соседних дворах и всегда были друзьями, Джуниор, которого он всегда так отчаянно защищал. Обычно казалось, что защищать нужно именно его, что именно Чебом, сам, должен защищать его, но сейчас — сейчас не было ли иначе? И он все равно приходил каждый день. Провоцировал, старался добиться ответа, реакции, старался вернуть обратно, в нужное, навсегда, казалось бы, утерянное русло, их прежние теплые отношения, старался вернуть себе своего Нёна, своего замечательного, солнечного, хрупкого, — он больше таковым не был. Ни хрупким, ни солнечным, ни его. Чжинён молчит. У него спокойные, светящиеся чем-то неземным глаза, отсутствующая улыбка и сложенные за спиной руки. Чжинён никогда не отвечает ему, никогда не открывает рот в его присутствии, зато всегда так многословён простейшими действиями — если бы в необходимом и желаемом направлении! Он достает из-за спины ведро с опущенными в него мылом и тряпкой и опускает на землю. Он простым взглядом заставит оттереть дочиста, он же доложит, он же убедится, что и в колледже, и родители узнают. Из всего города, Чжинён ненавидит его сильнее всех, и это едва ли облегчает существование. — О, нет, сегодня тебе придется попросить, если не хочешь убираться сам. Качает головой. Морщится, будто бы в отвращении, и разворачивается, выдержанный и спокойный. Все такой же до боли и мурашек спокойный, раздражающе, отчаянно, слишком спокойный, — так не бывает по-настоящему, «не может он все еще злиться,» — зло крутится в голове, а через мгновение на землю летит пустой балончик из-под краски — лучше так, чем в спину, во второй раз он так легко не отделается наверняка. Это если считать первый легким. И все равно он чистит, потому что Чжинён сказал. Может, не «сказал», но указал, приказал, оставил заданием — тупым, негласным, глупым, заслуженным, но заданием и Чжинён, а ему просто невозможно отказать. Каждый раз сам придумывая себе проблемы, он решает их по приказу Джуниора и пытается обмануть себя в веру, что за это его простят, что этими «добрыми» делами он выкладывает себе дорогу наверх, — пожалуйста? Иногда удавалось. Особенно хорошо работало это в те дни, когда Чжинён не стоял над плечами, внимательно контролируя — иногда он изучал работающую сильную спину своими спокойными глазами — так, по крайней мере, казалось, — а уходил, оставляя выбор: делать или валить. Всегда можно было уйти, досталось бы одинаково в любом из случаев, но оставаться… Это будто бы что-то значило, что-то особенное: мол, гляди, я выбираю помочь тебе, я выбираю исправиться. В церковь он никогда не входил. Оставлял ведро с чистой тряпкой возле самых дверей, но никогда не пересекал порога, как Чжинён никогда не открывал рта, — это было, наверное, своеобразной игрой. Конечно, об игре во что-либо обычно осведомлены оба, а здесь Джуниор вряд ли был согласен и вряд ли играл, но от представления и желания становилось легче. Возможно, шанс на восстановление дружбы был. Возможно, когда-нибудь Чжинён разрешит защищать его снова. Шорохом опавших листьев по асфальту солнце опускается за горизонт. Крест на темно-сером небе выглядит глупо и неуместно, но роднее, чем дом. Обувь глухо стучит по улицам, он подбрасывает носком берцев изредка встречающиеся на дороге камни, швыряя их вперед, а сам направляется прочь: одна встреча с Чжинёном за день, — это тоже правило их игры. Если больше, то кто-нибудь может не выдержать. Меньше — сорваться, а им нужно держать это все под контролем, чтобы не получилось, как в первый раз, чтобы никого не ранить. Защитить Чжинёна от самого себя, — это все, что можно было позволить себе теперь. Рука саднила от монотонной работы и разъедающего раны мыла, вороны давно угомонились. Он пытался думать меньше и быть лучше, не смотреть по сторонам и слушать себя, но никогда не умел сосредотачиваться на необходимые сто процентов. — Стрелять будешь, или мы тут всю жизнь просидим? — Это же… Пуддинг, я не думаю… — Мне наплевать на имя этой твари! Ты стреляешь или нет? Он замирает посреди дороги. Опускает тяжелую голову вниз, зная, что достанется не им. Он-то их имен не знает, следовательно полиция и подавно — разбираться не будут. Главный хулиган города кто? Чебом. Здесь был? Был. Значит, он и виноват. Как у них все, блять, просто, — думает, пока разворачивается посреди дороги коротким резким шагом, немедля устремляясь к кустам, за которыми происходил разговор. Никакой осторожности или попыток сохранить незаметность — выстрелят ему в лоб вместо головы несчастной кошки? Как же глубоко наплевать. Может, тогда Чжинён простит его, — на задворках сознания. /// Губы трещат и лопаются, отчетливо болит голова — кажется, каждая ее клеточка, — шипучкой рвутся костяшки правой руки, Чебом прикрывает глаза, пропуская вдох, и глубоко втягивает носом воздух. Ртом дышать больно, да и не совсем правильно. К моменту появления зрителей, живодеры убежали, а Чебом остался один на один с кошкой и знанием, что завтра все станет еще хуже. — Им Чебом. У офицеров здесь голоса уставшие и тяжелые. Офицеры здесь терпеть не могут Чебома, но и сделать уже практически ничего не могут, — на нем штрафов, запретов и наказаний больше, чем в книжке написано, а выгнать или посадить его нельзя — несовершеннолетний. Он глубоко выдыхает сжатый, железный воздух и разворачивается к полицейским, сверкая наглым разбитым оскалом. — Офицер. У Чебома по вечерам голос хриплый и грубый. Он знает, чем это закончится, он знает, что кошка вот-вот убежит, он знает, что ему не поверят. Полицейские защищают город, полицейские защищают людей; Чебом больше не доверяет им, как не доверял школе в свое время, как не доверяет колледжу, как не доверяет больницам, как верит только Чжинёну. — Я надеюсь, ты не собираешься ничего придумывать сейчас, потому что я вижу все по твоему лицу. Он только надеется, что кошка убежит, потому что он не доверил бы ее офицеру. С другой стороны, если не убежит, он бы взял ее домой. Мог бы показать Чжинёну когда-нибудь. Чебом перестает улыбаться, слизывает кислый пузырь с нижней губы и кивает. — Отпустите меня или еще часы назначите? — Это имеет какой-то смысл? — Поживем, увидим, — он хмыкает в ответ. Офицер глядит на него недовольно, офицер глядит на него неправильно, — Чебом готов деньги ставить, что неправильно он смотрит не только на ненавистного ему подростка, и это отвратительно — грязно, жутко, страшно, так не должно быть здесь; не в этом городке, он ведь такой маленький, такой правильный… Чебом думает, что Чжинён обо всем этом не знает, и надеется, что младший никогда не узнает. — Проваливай отсюда. — Есть, сэр! И Чебом разворачивается, быстрым взглядом оббегая площадку — кошки давно нет, — срывается с места и бежит прочь. Прочь от своего дома, прочь от церкви, прочь от центра города, — знает, что неосознанно бежит в сторону дома Чжинёна, знает, что никогда не осмелится ни постучать, ни зайти без спроса. Но так спокойнее. Улицы под тяжелым ночным небом спокойные, тихие, темные. Солнце сидит в огромной постели, луны не видно из-за облаков, листья и мелкие камешки попадаются ему под ноги, но он не смотрит, — бредет вперед, надеясь и зная, что не натолкнется ни на кого. Бредет, не глядя, не думая ни о чем, немного жалея себя и периодически слизывая кровавую толстую каплю с губы. Бредет, пока его не окликают со стороны дороги. У обочины стоит небольшая разваливающая скамья, за ее побитой грязной спинкой — несколько потрепанных зданий да темнота городского парка. На ней — Чжинён с большими недовольными глазами. — Ты же знаешь, что для тебя в городе комендантский час? А у Чжинёна голос мягкий и заставляющий потупить взгляд и внимательно слушать. У Чжинёна голос приятный, вызывающий нежелательные эмоции в Чебоме; он думает, что скажи Пак еще что-нибудь, Им, того и гляди, расплачется. Он не опускает глаз вниз только из-за глухого шока и глупой радости — пялится Паку прямо в эти светлые, правильные, глаза, да улыбается дурацкой, щиплющей улыбкой. — Ты разговариваешь со мной. Чжинён не отвечает ему, только покачивает головой и глубоко вдыхает. Чебом вторит ему рваным выдохом, порывается в сторону от центра дороги и невольно падает на колени перед чужими ногами. Чжинён не шевелится — смотрит на него сверху вниз, и в его глазах все, по чему Чебом так долго, так тяжело скучал. Он тянет руки к чужим бедрам, обрывает себя на пол пути — Пак с ним даже не разговаривал последние несколько месяцев, он не имеет права касаться его, — но Чжинён сам берет его за ладони, наклоняется ближе, сводит их руки вместе. И продолжает молчать. — Прости меня. Он не говорил этих слов ни разу. — Боже, Чжинён, пожалуйста, прости меня… Ни разу, с того дня на рассвете весны, ни разу, с их последней ссоры, ни разу, с последнего разговора, — он и до этого их не часто произносил, а после закрылся, проржавел до самого сердца и практически выбил их из своей головы — только бы не привязаться снова. Чжинён крепко держал его за руки, переплетая два десятка пальцев между друг дружкой, а Чебом упирался лбом ему в колени и бессвязно шептал в соленые губы. — Прошу, ради чего угодно, прости меня, я не хотел, я, правда, не хотел. Чжинён дает ему исповедоваться — Чебом знает это. Знает прекрасно, что они не начнут разговаривать ни завтра, ни послезавтра, но не знает, что уже завтра не придет к церкви. Чжинён держит Чебома, позволяя тому распадаться на куски, прося прощения в его ногах, и Им распадается, потому что слишком долго держался, потому что одному тяжело, против всего мира — тяжело, без Чжинёна — тяжело. Последние полгода просто жить тяжело было, но он еще не знает, что от полуночи все станет лучше. Что Чжинён проводит его до дома, и идти они будут молча, потому что не разговаривают, а на следующий день Чебом попросит прощения в колледже и его возьмут обратно, и он съедет от матери, и найдет работу, и все пойдет на поправку. — Я так хочу все вернуть, ты не представляешь… Прости, прости, прости… А на рождество он придет к церкви впервые за несколько месяцев. И зайдет внутрь. И Чжинён простит его окончательно.