Сильнейшее из лекарств

Лес чёрен. Чёрен и обуглен, голые остовы деревьев, как скелеты обожженных тел, замершие в самых нелепых, самых бытовых позах, тянут ветви-руки ему навстречу, подаются вперёд, клонятся, и ветер гуляет между ними, не шевеля отсутствующей листвы. Пустой, безвоздушный ветер между голых, непристойно обнаженных ветвей. Земля, напоминающая золу в каминах - мягкая, сухая, лёгкая, мёртвая. Сине-серое, непроницаемое, будто из матового камня небо над головой. Всё это складывается в его сознании в простое и необратимое: Лес погиб. Леса больше нет, осталось только его лихо - частью имени, отголоском, эхом, наследием. Леголас морщится до рези в глазах, позволяет не себе - слабому телу - нервно мотнуть головой. — Зачем, Ата? - Шепот почти жалобный, но где-то на самом его дне - требование: дай мне ответ, скажи. - Для чего ты показываешь мне эту ложь? Размытая, гуляющая, смазывающаяся картинка, словно он смотрит сквозь не застывшую ещё слюду: рыжее пламя и тёмные светотени, густые, как гречишный мёд, обтекают своды зала; государь Лихолесья покойно опускает холёную белую руку на подлокотник трона. Отец поднимает голову, смотрит перед собою - на него - отсутствующим, равнодушным взглядом. — Для того, чтобы ты видел, чем станет Лес без своего пастыря. Мой век не бесконечен. Другие берега рано или поздно призовут меня. С кем останется этот край, кто защитит его, если ты, мой наследник, кровь от моей крови и сок от лесного сока, ушел прочь? Смерть ждёт его. Ты ведаешь, что такое смерть, моё дитя? — Не делай этого со мной, - качая головой, просит Леголас, - только не это, Ата. Только не ты. Не так. Не заставляй меня вернуться, показывая то, чего ещё нет, чего, быть может, никогда не будет. Ты помнишь? Ты всё ещё помнишь, что я твой сын - и сын этого Леса. Ты бы никогда не забыл. Чужие пальцы там, за сотни лиг, вдруг на мгновение с силой сжимают резное дерево, впиваются в драгоценные инкрустации, рискуя вырвать сверкающие камни из оправ. Но лицо Трандуила, сына Орофера, покойно, и эта секунда минует слишком быстро - так быстро, что даже самому Леголасу думается: почудилось? Морок? Обман? — Разумеется, - с прозрачным, как родниковая вода, и таким естественным, таким разумеющимся высокомерием отзывается тот. - Я помню, мой сын. Помню, кто ты есть. Главное, - светлые, дикие, неукротимые глаза вгрызаются в него, пробивая плотную кожу походной куртки так же легко, как орочья стрела, и раня сразу между рёбер, - чтобы и ты не забывал. — Ещё, Ата, - невпопад, с опозданием отвечает Леголас, - теперь я знаю, что такое смерть. Слишком хорошо. Лучше, чем ты можешь помыслить. Отец ничего ему не отвечает. Лишь смотрит - очень долго, очень внимательно - через слюду их разделённого на двоих сознания, через кровавую плёнку из общих натянутых жил и той памяти, что глубже и страшнее памяти рода, а потом прикрывает глаза. Это - знак. «Не уходи, - почему-то хочет попросить Леголас, - прошу, не уходи, тени под твоими глазами чрезмерно глубоки, я не видел тебя таким прежде, не уходи сейчас, поговори со мной ещё хоть о чём-нибудь, кроме моей вины перед тобою», но густая вязкая слюда идёт рябью. Всё исчезает, как рассыпающаяся мозаика, осколок за осколком - факелы тронного зала, откосы неровных стен, силуэт отца, венец, вплетённый в лунный поток его волос, вечно юное, впрочем, совершенно вне возраста лицо, но главное - эти пальцы, ловкие, длинные пальцы, всё же разжавшиеся, чтобы не выдать ушедшему во внешний мир наследнику некой тайны. Чего ты не говоришь мне, Ата? Ты - мне. Какие кошмары и сколько бессонных ночей скрывает твой лик? Леголас против собственной воли выныривает обратно в действительность. Где-то пронзительно вскрикивает ночная птица - так далеко, что никому, кроме него, не услышать. Он, слегка пошатнувшись, скорее автоматически, чем из необходимости придерживается рукой за острый выступ скалы. Вдох. Тёмная ночь пустошей, наполненная запахами диких трав, нехоженных земель, едва тлеющего, красновато-золотящегося кострища. Ветер, лучший из вестников, доносит до него невозможный, обманчивый запах полуночных цветов Сумеречья. Это раздраженное воображение лукаво бросает ему в лицо, как укор, шлейфы и образы покинутого дома, бьёт, будто соперник, тем, что так больно и дорого - страшными картинами покинутого, погибшего, собственноручно убитого Леса, видением отца, одного в пустом чертоге. Не нужно. Не делай этого со мной. Слышишь? — Ты говоришь вслух, - доносится со стороны. Леголас быстро оборачивается. Нет людей, способных подойти к эльфу со спины незамеченными, но нет и тех, кто похож на этого человека. Леголас был слишком юным в те времена, когда на равнинах Средиземья расцвели королевства бежавших от гибели нуменорцев, и не запомнил их правителей, однако память будто бы и не нужна здесь и теперь, рядом с Эстелем; печать древней крови клеймит его лицо благословением и проклятием. Тот подходит к нему, не нарушая, однако, по молчаливому согласию установленной границы в шаг; мягко, бережно опускает ладонь на его плечо. - Прости. Я не хотел услышать того, что не предназначалось моим ушам. — Не твоя вина, - качает головой Леголас. - Это я не смог совладать с собой. Как давно ты бодрствуешь? — Так и не смог уснуть, - неровно усмехается дунадан. Его лицо молодо - Леголас пытается посчитать, сложить уже известное: сколько ему? Тридцать? Около того? Не молодость, младенчество по меркам эльфийского народа. - Так всегда. Когда можно спать - не спишь вовсе, а пока стоишь на часах - клонит в сон. — Всех, но не тебя, - Леголас со смешком накрывает рукой чужую ладонь на своём плече. Эстель улыбается ему в ответ - такой невыносимо юный, с этими невыносимыми же, уже глубокими бороздами морщин. Три резко рассекают высокий лоб - думы, так отражаются только думы, несколько взрывают кожу у рта, то ли следствием частой улыбки, то ли глубочайшей скорби - или и того, и другого. Красивое лицо, - отстранённо думается Леголасу, приученному без усилия видеть прекрасное, - человечески красивое лицо той расы, которую Изначальный возлюбил, быть может, больше нашей. — Я так же слаб, как и другие, - отвечает ему с невесёлой усмешкой Эстель. - Ты с кем-то говорил, Леголас, - он переходит на наречие его народа, будто они оба - древние квенди. Эта лёгкость и быстрота по-прежнему поражают, не перестают до сих пор. - Прости. Услышав, я должен промолчать, но не могу. Впрочем, твоё право, рассказывать ли мне. Это не уйдёт дальше меня. Ветер становится теплее, душистее. Скоро рассвет - и черёд Эстеля нести караул, но, впрочем, Леголас ведь всё равно никогда не спит - лишь пропадает между сном и явью, грёзой и помутнением сознания. Там, в этой грёзе, с ним тот, кого так хотелось бы уберечь - и под чьей защитой так хотелось бы, словно в далёком детстве, укрыться. Но детство окончилось. Он, вдохнув полной грудью ароматный, светлеющий, как горизонт, воздух, прикрывает глаза. Его пальцы всё ещё лежат поверх пальцев человека на ткани плаща. — Мой отец. Я ушел, оставив его и свою землю. Это тяготит меня. Иногда он говорит со мной, как и я говорю с ним. В этом, быть может, сила нашего народа, а, быть может, лишь наша с ним сила. Страхи нашептывают мне, что Лес погибнет без меня. Но чувство говорит иное. Я воспользовался своим правом рассказать, теперь ты воспользуйся своим, чтобы ответить. Итак? — Это будет глупо, - отзывается Эстель. Он сморит вниз, в глубину обрыва, и Леголасу неожиданно легко от того, что этот взгляд обращен не в его сторону, - глупо и опрометчиво, совсем по-людски, но я бы доверился чувству. Все мои предки доверялись именно ему, - пожимает он плечами, - оно часто подводило их, но ещё чаще оказывалось право. Скажи, что говорит твоё сердце? Лес умирает? — Нет, - Леголас даже подаётся вперёд, будто стремясь в неопределяемое туда, к Сумеречью. - Он полон сил и будет жить, я не просто чувствую это, но знаю. Лес хранит могущественнейший, мудрейший из пастырей, всё готовый отдать ему. Я готов тоже, Эстель, - он вдруг с силой сжимает чужие пальцы, - ты веришь мне? Я готов всё отдать своей земле. Но мир шире её. Что мне делать с этим? Ты видел и знаешь больше. Леголасу не совсем понятно, кого он хочет в этом убедить - себя или человека, стоящего на полшага позади. — Нет, - мягкий выдох оседает на коже под его волосами, пуская по шее волну дрожи, - этого я не знаю уж точно. Но мне ведомо другое: ты любишь Лес и готов отдать свой прах, дабы удобрить его почву. Это взрастил в тебе отец, ты должник перед ним, - Леголас вздрагивает, порывается что-то ответить, но тот продолжает: - однако нельзя сравнивать приносимую пользу. Скажи, что ты сделал минувшим вечером? Ответь, кто сейчас спит мирным сном, пока мы не смыкаем глаз? — Эстель... — Я прошу простого ответа. Самого очевидного. — Хальбарад, - нехотя отзывается Леголас. Отсутствие тщеславия - то, что отец вливал в него, как вливается в горло самая ранняя, первая, сладчайшая роса. — Хальбарад, - кивает Эстель. Шаг установленного между ними расстояния вдруг куда-то исчезает, Леголас чувствует, что дунадан слишком близко - выдубленная кожа его одежд вплотную примыкает к ткани эльфийского плаща. - Мой родич и друг. Дальше. — Трое разом целились в него, - тонкие, будто выточенные острейшим резцом губы дёргаются на лице Леголаса, - я смог убить всех троих раньше, чем они успели навредить ему. Твой родич не должен погибнуть. — Продолжай. — Двое, спрятавшись за скалами, целились и в тебя, - он морщится, омерзительный орочий запах настигает, накрывает с головой, его хочется скинуть, как слишком плотный, тяжелый покров, - ты не должен был погибнуть тоже. Я убил их. Твоя жизнь ценна для меня, Эстель. — Жизнь сама по себе ценна для тебя, - поправляет его дунадан. - В этом смысл. Ты здесь потому, что твой меткий глаз, твой острый слух, твоя верная рука отводят от нас смерть. Ты здесь для того, чтобы наносить невосполнимый урон врагу. Твой отец понял бы это - и одобрил. Думаю, не сразу, но уже понял и оценил. Просто необходимо немного подождать, мой друг. Или человеческая жизнь так мало значит для вас, эльфов? - Вдруг хмурится он. - Нет, я знаю ваш народ и не верю этому. — Ценнее твоей жизни, - возможно, ему пора отпустить эту руку, - для меня лишь его жизнь и жизнь Леса. — Тебе нужно отдохнуть, Леголас, - мягко отзывается Эстель. И он почему-то слушается, не желая напоминать, как разнится у их народов понимание упомянутого «немного». Где-то очень далеко, так далеко, что это почти мираж, государь Великой Пущи откидывает лепную светловолосую голову на спинку трона. Он снова не убедил сына и снова не смог его вернуть. Впрочем, - сильные пальцы сжимаются, будто вокруг рукояти меча, - если бы так легко смог, разве то был бы его сын? Воистину, он сам не покорился бы никому. Что-то неслышно, слишком уж прозрачно напоминающее ему гордость своим наследником, накрывает зал. — Твой сын, - шепчет в тишину, не нарушаемую даже треском факелов, Трандуил, - это твой сын, моя королева. Твой и мой. Он достоин нас.

***

Теперь Лес не умирает, он вполне, более чем жив, густ и зелен, непроницаем, готов защитить. Леголасу хочется опуститься на землю, прижать раскрытые ладони к его влажному, мягкому чреву, вдохнуть терпкий, сладкий, материнский запах - земля своей родины пахнет особенно, насыщенно, её аромат ощущается физически, как прикосновение. Над Лихолесьем нависает тяжелое, словно переполненные соты, лето. Острый запах трав и цветов, древесной коры и сахарной, нектариновой воды плывёт по нему. — Ты ведь знаешь, что я тоскую, Ата? Он одновременно будто опускается вниз, прижимается губами к нитям тонких, прозрачно-зелёных трав - и вместе с тем находится наказуемо далеко, качается в седле на полпути между Мглистыми горами и землями Имладриса. Его взор чист и прозрачен. Он с ними, с людьми, что разделяют его путь. Он с ними - и совершенно отделен. Но лишь один мог бы понять и распознать это. Или двое. Ты - и он. — Я знаю слишком многое, - Трандуил идёт к нему между зеленеющих, пышных деревьев, оглаживает пальцами листья, будто ласкает возлюбленную. Его жесты завораживают, заставляют неведомые узлы туго, больно стягиваться где-то внутри, внизу живота — Ата, - Леголас почти просит, хотя ему самому кажется, что эти слова - ультиматум, - Ата, я иду с ними, потому что они нуждаются в отважных воинах, ты знаешь. Отец вдруг останавливается раньше, чем наверняка собирался, замирает на месте - серебряный шип между зеленью и золотом Леса, игла, вонзившаяся в его плоть, чтобы подкожно одарить лекарством. Трандуил поднимает голову и смотрит в лицо сына выжидающе, испытующе, слишком внимательно; Леголас не привык. — Дитя? - Его брови сходятся в болезненном, слишком резком изломе. — Отважные воины нужны всем, - уже менее решительно произносит Зеленолист. Он, казалось, устал чувствовать себя опекаемым ребёнком, он уже давно познал жизнь во всей её боли, но что-то сейчас мешает ему бунтовать - он повторяет послушно, покорно. Будто кто-то, пришедший из иных измерений, шепчет ему на ухо тихим, потусторонним голосом. - Отец? Трандуил вдруг шагает ближе - серебро одежд слепит, лазурь глаз лишает разума - и прижимает узкую ладонь к его щеке. Леголас знает, что всё это лишь видение, что государь Лихолесья далеко, что нельзя быть одновременно в двух местах и ощутить это прикосновение на своей коже, но всё же - вопреки всему - ощущает. Он льнёт к ладони щекою, сбрасывает с себя столетия, тысячелетие, замирает, не дышит. Я кровь твоя. Я плоть твоя. Люби во мне своего сына. Разреши мне быть именно твоим сыном. — Ты помнишь её? - Вдруг как-то тревожно вопрошает отец. Никто не услышал бы, не прочёл бы этой тревоги, кроме него. Слишком близки. Это имеет свои последствия. — Её? - Что-то сильно толкается из груди Леголаса вовне; это могло бы быть сердце, но нет, подобное невозможно. Конечно, не сердце. Никогда. Трандуил секундно, коротко хмурится, будто оскорблённый тем, что сын не понимает его. — Слова, - то ли поясняет, то ли укоряет он, - это её слова. Она говорит и с тобой? — Я не могу понять тебя, - шепчет он. Трандуил молчит слишком долго. Леголасу страшно, как может быть страшно только гонцу, принесшему дурную (дурную ли?) весть, не зная, что она такова. — Иди, - вдруг долго, покойно выдыхает владыка. - Иди к тем, кто ожидает тебя. Кто ожидает тебя лишь чуть слабее, чем этот Лес. Лишь чуть слабее, чем... Леголасу хочется удержать нить их связи, хочется продолжить разговор, спросить «Каково тебе, тебе самому без меня? По-прежнему ли твоя мощь не знает границ?», но он не успевает - или, быть может, просто не смеет. Голоса птиц глохнут, будто кто-то ладонями зажимает ему уши. Краски сходят слой за слоем, словно на свежую фреску безжалостно плещут водой. Он остаётся наедине с явью, с глухим, непроницаемым, тёмным, совершенно непослушным ему лесом - так далеко от дома, как просто невозможно было представить когда-то. Конь под ним тихо и устало фыркает, Леголас рефлекторно опускает ладонь на сильную, гладкую шею, утихомиривая. Дорога идёт сквозь чащу по узкой, песчаной тропе. Он вдруг чувствует жажду. Странное, почти до неприличного человеческое чувство. Очень телесное. Непривычное. — Возьми, - Эстель, едущий бок о бок, не глядя протягивает ему обтянутую истёршейся кожей флягу. - Воздух сух. Тебе нужно пить. Леголас с искренним удивлением сводит брови, хочет сказать: «Я вовсе не чувствую жажды», но неожиданно для самого себя принимает флягу. — Как ты понял? Я снова произнёс что-то вслух? — Я веду людей, - всё ещё не поворачиваясь, отзывается человек, - могу чувствовать их нужду в чём-либо. Без этого нельзя. Ты, безусловно, не совсем человек, - он, наконец, смотрит, и это отчего-то происходит слишком уж внезапно, - но всё же у меня есть чутьё и на тебя, не в обиду, мой друг. Это всего лишь вода. Леголас улыбается, качая головой. Возможно, он действительно там, где отец хотел его видеть. Надежда призрачная, но греющая. Он отпивает из чужой фляги, почему-то с трепетом обхватывая губами её горло, как будто это прикосновение особенно интимно, запретно, словно необходимо спросить разрешения, которое у него заранее есть. Глоток сладок, как сок приречных тростников Эрин Ласгалена. Это памятно и так неконтролируемо больно, что он не успевает отследить, а, вероятно, просто разрешает себе это: — Ты помнишь её? Свою мать? Спина Эстеля вдруг становится слишком пряма - прямее спин смертных, которых он может видеть перед собою, даже прямее спин тех, кого он помнит по гравюрам древности. Тот, удобнее перехватив поводья слишком уж небрежным жестом, щурится, глядя прямо перед собой, но отвечает: — Я хорошо её помню. Она была мудра, красива и очень печальна - всё то время, что мне довелось знать её, впрочем, мы виделись нечасто даже в годы моего детства. Она рано потеряла своего мужа, моего отца, и тоска по нему, связанная со страхом за моё будущее, более никогда её не оставила и быстро лишила сил. Я бы не спросил прежде, но сейчас спрошу: из чего произрастает твой интерес, Леголас? Тропа по-прежнему идёт между деревьев. Где-то в стороне от них, левее, за много миль, - Ривенделл. Леголас хочет и не хочет туда: человеческое наименование края остро перекатывается по языку. Будто там, в этом месте, которое он помнит ещё ребёнком, клубится клочьями тумана память о той, другой, что давно сгинула во тьме веков. За их спинами молчаливо следует верный Эстелю отряд - наследники вырождающейся, старинной, верной крови. — Ты счастлив, - не поднимая головы, отвечает, наконец, Леголас, - тебе есть, что помнить. Моя же память совсем не сохранила ни облика матери, ни голоса, ни привычек. Ни одно из изображений Пущи не уберегло её лица; иногда мне мерещится в этом нарочитость, некий умысел. Я слышал шепот, сокрушающийся о том, что даже в моём лице нет её черт. Разве это справедливо, Эстель? - Он вскидывает голову, напряженно и требовательно всматриваясь в чеканный, монетный профиль человека. Ему опрометчиво кажется, что тот всё же знает больше о времени и памяти. Дунадан улыбается улыбкой, не похожей на улыбку, протягивает руку и касается его пальцев. — Справедливость сложно определить, - качает головой тот. - Её голос и её лик, быть может, как раз и были бы твоей болью, и что-то бережёт тебя от неё. Я не берусь судить, Леголас, но, возможно, твой отец так оберегает тебя - как умеет. Не полагай, что он чрезмерно в этом жесток. Все государи жестоки, мой принц. Ты из нас двоих счастлив хотя бы тем, что можешь говорить с давшим тебе жизнь. Голос Эстеля становится ниже, тише, глуше к концу фразы. Он сам становится будто бы старше - совершенно лишенной определяемых, чётких лет. Почти как отец, только более юный и гораздо сильнее подверженный влиянию жизни. — Прости меня, - Леголас переплетает свои пальцы с его в простом жесте поддержки и единения, ничего более. - Прости. Я погрузился в жалость к себе, она затмила для меня чужую печаль. Теперь это прошло. Эстель улыбается ему коротко и благодарно, покойно, очень тепло, словно говоря: всё в порядке, мой принц, не беспокойся обо мне. Моя память в мире со мной, я обуздал её. Обуздал ли ты - свою? Свою, что столь непомерна. — Он думает, - Леголас сводит брови, - что это она научила нас говорить друг с другом. Оставила это единственным наследством. Она, моя мать. О Эру, если бы я хоть что-нибудь помнил о ней, - шепчет он. — Ты помнишь больше, чем думаешь, - качает головой Эстель. - Всё, что ты помнишь о себе, ты помнишь и о ней. Так подсказывает мне сердце. Дорогу они продолжают молча.

***

Рука удерживает лук. Это почти объятие, хотя Леголасу прежде и не приходилось обнимать чей-то стан. Но он ощущает в этом любовь - в том, как перебирает, будто струну, натянутую тетиву, в том, как рука уходит назад, готовая послать стрелу прямо в цель, в том, как всё тело вдруг становится не более чем инструментом, не более чем орудием, призванным нести конец вражьим тварям. «Смерть слишком близка к тебе», - вспыхивает в его сознании, и на секунду Леголас принимает это за страх, за истинный, неподдельный страх рода людей, который он мог перенять, как болезнь, заразиться им. Но всё вдруг проясняется. Отец, молниеносно обернувшись, первым посылает в него стрелу - взгляд острее любой известной. Леголас дёрнувшейся рукою, будто раненый под лопатку, отправляет свою собственную мимо цели, и тёмное порождение Дол Гулдура визгливо вскрикивает, сжимая простреленную руку - ту, что держала кривой клинок; хоть в этом не было ошибки. Он промахивается и быстро, не успевая подумать, тянется к колчану. Совсем нет времени. Эстель почти один против десятка мерзких тварей - и нельзя, Ата, нельзя дать ему умереть. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо. Ата! Не мешай мне, моя плоть, мой господин. Помоги мне - не приказываю, молю. Так, вплетаясь в их несостаявшийся разговор, накладываясь на требование и просьбу, совершается деяние. Леголас, будто отойдя в сторону и уступив другому место, видит, как тело отца, подобно тетиве, натягивается туго и звонко, гибкое и по-змеиному опасное, видит, как тот поднимает ловкую, умелую руку, сжимающую стрелу с зелёным оперением лесных эльфов (Леголас давно использует иные, человеческие - использует, что может). Мгновенный прищур - и длинная тонкотелая стрела уходит в полёт, будто в вечность, пробивая горло тому, кто замахивался на Эстеля искривлённой саблей. Тварь оседает за землю, хрипя и глотая черную, густую кровь. Отец улыбается углами губ - слишком спокойный, лучший из всех воинов и охотников, которых Леголас когда-либо знал. «Я сбил тебе прицел. Прости, дитя». «Ты всё исправил, - негромко отзывается сын в воющую, кошмарную тишину замирающего боя, - ты помог мне, как и всегда. О Семеро, Ата, неужели даже сейчас ты не чувствуешь, как велика моя любовь к тебе, моё уважение, моя благодарность?» - «Я чувствую всё, - опуская лук, произносит Трандуил, - гораздо больше, чем ты разумеешь, мой Зеленолист. Этот адан и есть тот, о ком я говорил тебе?». Леголас посылает в цель очередную стрелу. Им управляет только его собственный разум, никто более не мешает, голос отца не сбивает, но на мгновение ему всё равно мерещится, что это чужая рука направляет его. «Истинно, Ата. Он». Отец вдруг улыбается ему с лёгким прищуром - будто ненастоящий, ибо тот, кого Леголас помнил, не знал такой улыбки с его детских лет, а после еле уловимо кивает, словно соглашаясь с чем-то. «Ты всё ещё помнишь, сын мой? Помнишь, кто ты есть? Древа не желают цвести без тебя». Его ответное «О, Ата...» выдохом проносится над пустошью. Из этой битвы дунаданы Севера снова выходят победителями, и после её окончания молодой Эстель, обагрённый кровью врагов, внезапно обхватывает его плечи сильными, властными руками, прижимает к себе, не помня о различии между воспитанником в чужом доме и принцем крови. — Отныне моя жизнь, - клянётся он, - твоя жизнь, Леголас, сын Трандуила из Сумеречья. Что-то вдруг сладко и больно обрушивается внутри него на глубину - будто осыпаются пеплом кости, будто глоток отравленного мёда проходит по горлу. Леголас не сопротивляется этому яду, не борется с симптомами. — Эстель, - он позволяет себе обычай непривычного жеста, поднимает руку в ответ, до боли впивается пальцами в металл чужой кольчуги, вдыхает воздух возле самой его шеи, - Эстель. Государь. Слово приходит само собою. Незваное, как преданность, как боль, как обещание.

***

Человек тихо стонет во сне, его тёмные брови соединяются в болезненном изломе под резким углом, он так комкает в руках ткань подстеленного плаща, что вот-вот прорвёт её. Леголас, не спящий никогда, лишь пребывающий в состоянии тихой полудрёмы, перекатывается со спины набок (спит он или бодрствует, но неизменно - рядом с предводителем дунаданов; этого не оспаривает никто из Следопытов), склоняется над Эстелем, заглядывает в его лицо. Он равнодушен к чужим тайнам, но тайны этого человека не дают ему покоя. Он не просто чувствует, знает: имя, которое ежедневно произносит вслух, не является именем истинным; то, что было дано при рождении, сокрыто от него, как и чужой титул (того не может не быть). Леголас оглаживает кончиками пальцев это точёное, раньше своего времени состаренное ветрами Пустошей лицо - высокий лоб древних государей (кто ты? кто?), линию носа, рисунок челюсти, неожиданно для самого себя - контур губ. Кожа шершавая и жесткая, пальцам непривычно, но приятно. — Это ты разбудил меня, Ата? - Шепчет он в пустоту. Люди не смогут его услышать, он спокоен. — Ветер шумит в кронах, - очередной порыв поднимает в воздух серебряную волну отцовских волос, - Лес неусыпен. Ему сложно спать без тебя, мой наследник. — Ты знаешь тайные слова, - качает головой Леголас, отвечает почти бездумно, сосредоточенный на том, как движутся тени на чужом лице и мечется под веками взгляд, - ты знаешь гораздо больше меня и можешь даровать Лесу покой, как нельзя, увы, даровать его людям. Ата, ты призываешь меня? Ибо если призываешь, то я приду к тебе. — Неужели? - В чужом, не звучащем здесь голосе слышится лёгкое пренебрежение, намёк на недоверие. —Я вернулся бы к тебе даже из чертогов Мандоса, - отзывается Леголас, - просто в своё время; сейчас оно пришло. Но ты пробудил меня от грёз не для того, чтобы призвать. — Она считала, - будто продолжая старый диалог, произносит Трандуил, - что ты будешь надеждой Лихолесья, и не ошиблась. Но не знала или не могла предугадать, что ты станешь и надеждой мира людей - через того, кто сейчас так близок к тебе. Вечнозелёная Эленна погибла, пала, сокрушенная Их гневом. Это горькие сны. Они ранят, подобно копью. Разбуди его. — Ата! Леголас успевает позвать, но не успевает услышать ничего более. Отец, воздев руку в останавливающем, властном, заглушающем звуки жесте не даёт ему сказать ни слова. Его лик печален, стан - царственно прям. «Ты смирился? - хочет спросить Леголас. - Ты смирился с моим уходом? Ата, ответь мне. Твой покой - всё для меня». Но ответа нет. Есть только рваный, мучительный человеческий выдох, падающий, как камень, в тишину этой ночи. Леголас наклоняется ниже, шепчет над самыми чужими губами: — Своей кровью заклинаю тебя: спи, не ведая страхов прошлого, и пусть дурные сны обходят твоё ложе стороной, где бы ты ни преклонил головы. Эстель вдруг, не проснувшись, но и не в беспамятстве, выгибается над холодным камнем, над расстеленным плащом гибкой дугою, тянется выше, захватывает сильными пальцами ворот у самого горла Леголаса, притягивает к себе - и облегченно, успокоенно выдыхает ему в губы. Это мог бы быть поцелуй, - слишком отстранённо думает тот, - это почти был поцелуй. Губы касались губ, недвижные, но дарящие дыхание. Зеленолиста окатывает жаром, всего, с ног до головы. Это лишь немногим страшнее битвы. — Тише, - шепчет он, прижимая ладонь к чужой щеке, - тише, мой друг. Всё только сны. Он неожиданно думает, не поднимая головы, не отнимая своего лба от чужого: отчего Эленна? Отчего древнее государство людей? Отчего - эта память? Всё-таки - кто ты, Эстель, Надежда моя? Он ныряет обратно в грёзу таким - не отстранившись, прижавшись виском к виску, смешав их общий пот и их дыхание. Ему хочется спросить у отца как-нибудь после: «Почему же ты помогаешь нам, Ата? Чья память течёт в нём?». Но Леголас понимает: дело не в том, кем является человек, ведущий его по своим дорогам, дело в том, кем он, Зеленолист, является для своего отца. Ответ страшен и объемлет всё.

***

«Где ты? - он спрашивает мрак, слабый ветер, далёкий бледный рассвет. - Уже третью ночь ты не приходишь говорить со мной, отец. Я жив, ты слушаешь меня? Я жив и тело моё здраво, цельно. Мы побеждаем, когда бьёмся. Это всё Эстель. Он великий полководец будущего, хоть и юн ещё даже по меркам своего народа. Ата?..» Тишина так полна и плотна, что холод, которого он обычно не чувствует, вползает под куртку, под плетение кольчуги, под ткань туники, под саму кожу. «Ата? Не покидай меня, как я покинул. Государь мой?». Впервые в жизни Леголас не слышит ответа. Будто стоит у зеркала, не способного отразить ни блика, ни тени. «Что с тобой? Что с Лесом? Ответь же. Это так не похоже на тебя». Ветер шумит в ветвях. Сосны клонят острые верхушки книзу. Ни одного размытого отражения не возникает перед его мысленным взором, ни одно лицо не мелькает на внутренней стороне век. Отец молчит так, будто то, чего они боялись, всё же настигло Лес, и имя этому - гибель. Леголас не выдерживает. Он возвращается к месту стоянки, безошибочно шагает к Эстелю - как можно не узнать его среди прочих? - нагибается, подобный тростнику. Не успевает поднять руки, как прямо напротив его глаз распахиваются чужие - червлёное серебро, древняя оправа утерянных камней. Во взгляде дунадана нет ни отблеска сна, будто он вовсе и не уходил за границы яви, вечно пребывая начеку. Это благословенно не даёт Зеленолисту беспокоиться о том, что он намерен просить у находящегося в положении заведомо проигрышном. — Если я попрошу, - шепчет Леголас, вглядываясь в его глаза, - ты отпустишь меня? — Домой? - Чужой голос лишь чуть хрипл спросонья. - Он больше не отвечает тебе? Леголасу хочется спросить «Как ты понял, как узнал?», но он не спрашивает, отучает себя. Эстель - давняя загадка, которую он вот-вот разгадает, просто пока - не может. Любому другому смертному, - он чувствует это кожей, - было бы невыносимо тяжело объяснить, как и для чего он говорит с тем, кто дал ему жизнь и показал Лес. Любому другому, но не Эстелю. — Нет, - он качает головой. - Отец мой и государь молчит. Мне нужно не более семи дней. Вы не успеете дойти до перевалов, а я уже снова буду с вами. Я могу оставить тебя? Вопрос смешон, это знают оба, и человек улыбается ему ласково и покровительственно (никто, кроме него и отца не смел - так). Будто это он хочет спросить у Леголаса: «Могу ли я оставить тебя? Не нужно ли мне беречь твою жизнь? Отпустить ли мне тебя - одного - сквозь чащи и безжизненные земли?». — Иди, - Эстель прикрывает глаза в знак согласия, и на мгновение - но оно слишком коротко, чтобы Леголас выследил его, как добычу - чувство повтора окутывает, как саван. - Иди, тебе необходимо получить подтверждения, которых ни один голос больше не даст. Если пожелаешь, возвращайся; ты найдёшь нас на этой же дороге, мы не успеем уйти далеко. — Благодарю тебя. - Покинуть отряд без этого согласия и разрешения он действительно не смог бы - или смог бы с большим трудом. Эстель вдруг улыбается ему мягко и сонно - возможно, грёз в его словах и видениях сейчас всё-таки больше, чем истины - и поднимает руку, чтобы положить её на плече Леголаса. Тот не успевает опомниться - люди и их скорости всё ещё ошеломляют - а Эстель уже тянет, почти роняет его на себя, сам снова выгибается сильной, лукообразной дугою, и их губы встречаются где-то на полпути между телами. Обветренные, жесткие губы дунадана, припадающие к его рту, будто закрепляя клятву и обещание. Удар молнии приходится прямо в затылок, прошивает тело беспощадно, колко, больно-горячо; Леголас рад бы вдохнуть воздуха, в котором никогда ещё не чувствовал такой надобы, но Эстель уже выдыхает, опускается обратно на землю, спиной на сбившийся плащ, хватка его пальцев на плече слабеет. — Я буду ждать, - едва различимо, в полусне заклинает он. Сердце бьётся бешено - о Эру, он никогда раньше так чётко не осознавал, что оно есть у него, это сердце - и Леголас не сразу возвращается в мир, оглушенный его биением. Человек подле него выдыхает протяжно и успокоенно, будто кошмар сменился дивным видением. «Но я не твой сон, Эстель, - хочется сказать ему, - о нет, я не сон твой». Вместо этого он только то и дело касается собственных, будто обожженных губ, и в висках пульсирует что-то больное, невместимое, важное. Он уезжает в тот же час, не дожидаясь рассвета.

***

Лес жив. Только начавшаяся, ещё по-летнему тёплая осень обводит края листьев золотой каймой, делает воздух прозрачнее и чуть горше, песни ручьёв - громче. Эта земля покойна и освобождена ото всякой угрозы, от тех черных бед, которые одна за другой язвами вспыхивают в границах Средиземья. За минувшую пару лет он успел достаточно увидеть - и Лихолесье, оберегаемое самыми чуткими дозорными, кажется среди этого мира безмятежным островом ненарушимого покоя, незыблемой безопасности. Никто, кроме воистину всесильного государя, не сохранил бы Эрин Ласгален таким. Дозоры пропускают его, неслышные и невидимые, но он всё равно узнаёт и расшифровывает шорох листвы и чужие запахи - старая память, помноженная на жизнь среди Следопытов, даёт о себе знать. Леголас даже позволяет себе такую вольность, как приветливо кивнуть стражам рубежей, мимолётными тенями скользнувшим между ветвей. Они признали своего принца, а он признал их. Не признал лишь одного - этого звука. Смеха. Леголас, придержав поводья, долго пытается осознать, что же не так, что встревожило его в этом хрипловатом, приглушенном расстоянием смехе, а после понимает - это не смех эльфа, это людской смех. Он достаточно долго находился среди Последышей, чтобы суметь распознать. Но: голос человека в самой глубине Леса? Немыслимо. Что за происки Врага наложили свой отпечаток на эти чащи, чьи тёмные мороки проникли сюда, пока он был так далеко? Леголас склоняется ниже к конской шее, просяще и приказывающе шепчет. В лиге от них заповедные источники этого края, голос доносится оттуда. Он отчего-то не думает о том, что неусыпная стража не допустила бы чужаков, ему необходимо проверить лично, самому убедиться, что ничего необратимого не произошло в его отсутствие. Убедиться не выходит. Картина, открывшаяся взору, изумляет. Спешившись, он шагает вперёд, чтобы, придержав плачущие ивовые ветви, сквозь их завесу приглядеться внимательнее - и не верит своим глазам. В каменной чаше под скалой соединяются прозрачнейшие, прозрачнее детских слёз, источники Сумеречья. Этот водоём священен, деревья вокруг него - стародавний, памятный дар Йаванне, и ни один смертный не может коснуться этих вод даже пальцем, наказание за это - смерть. Адан, выныривающий на поверхность кристальной, голубовато-серебряной воды, видимо, мнит себя бессмертным, но Леголас легко узнаёт его. Даже по прошествии двух лет лицо Барда Лучника, короля отстроенного Дейла, наследника Гириона, памятно ему, будто виденное только вчера. Человек поднимается над водой, прорывая собою её гладкую плёнку, стремительный, как брошенное копьё, запрокидывает голову, приглаживает ладонями тёмные, почти чёрные от влаги волосы, в которых мелькает смущающая серость седых нитей. Улыбается небу над головой, не открывая глаз. Первый из смертных, кому на памяти Леголаса было позволено окунуться в заповедный источник. В позволении он не сомневается, потому что, наконец, вновь обретает способность двигаться и смотреть, переводит взгляд в сторону. Сердце коротко, болезненно обрывается куда-то на глубину. Он не ожидал, что это случится так, сразу, что он увидит отца и повелителя, совершенно не будучи к этому подготовленным. Трандуил восседает на берегу, поразительно величественный даже сейчас - посреди чащи, у воды, без охраны, в которой не нуждается, и без регалий, которые лишь оттеняют, но не доказывают. Его тонкая рука покоится на согнутом колене. Он улыбается, глядя на человека, посмевшего нарушить покой священных вод, и эта улыбка - в ней что-то не так; в ней действительно что-то не так. Леголасу даже не страшно, что его заметят, он слишком поражен для того, чтобы испытывать страх, только глухое, неясное беспокойство, порождённое непониманием. — Ты знаешь, что тебя могут убить? - Вдруг лениво, безмятежно интересуется отец, отбивая пальцами короткую дробь на собственном колене. - Ты нарушаешь не менее трёх законов этой земли. — Разве не ты - законы Лихолесья? - Прищурившись, улыбается ему Бард, открывая глаза. Он весь состоит из стекающих по телу капель и бликов от солнца, будто древний майяр, будто самый первый из людей, знавший только стихии - и ни одного закона. - Кто-то посмеет выпустить в меня стрелу при тебе? — А если да? Голос отца всё ещё равнодушен, поза - небрежна. Лишь слегка вздёрнута тонкая, изящная бровь: ну-ка, человек, как ты пройдёшь эту проверку? — Что ж, - Бард, опустив руки и набрав полную пригоршню воды, плещет себе в лицо, - не худшее место для смерти, так ведь? Однако тебе придётся простить меня, если в этом случае я заберу с собой за круг двух-трёх твоих воинов. — Хотелось бы мне знать, каким образом, - почти пропевает Трандуил. Человек хмыкает - и вдруг в дерево над самой головой владыки впивается, как осиное жало, кинжал. Рукоять, вонзившаяся в ствол, ещё дрожит, а отец уже стоит на ногах, перебирая в пальцах клинок короткого охотничьего ножа, губы его приподнимаются - и дико, хищно оскаливаются клыки. Ни одному союзнику не уйти после этого живым, о, ни одному. Леголас опускает бессознательно взметнувшуюся к колчану руку. Ему почему-то не хочется вмешиваться - будто опасности на самом деле и нет, хотя она так очевидна. А ещё сейчас он даже не понял бы, в кого ему стрелять. О Эру. — Прости за то, что ранил дерево, - пожимает плечами Бард. - Я не хотел. Ножны, - тотчас поясняет он, отвечая на вопрос, уже потерявший смысл, - пояс. На мне всё ещё слишком много одежды. — Какой смысл в омовении, когда ты одет? - Интересуется Трандуил, неспешно делая несколько шагов вдоль берега. - Или у вас, Последышей, так принято? Человек вздыхает, проводит рукой по воде, будто разглаживая складки на ткани. — Не совсем. Подойди ближе, владыка, я расскажу тебе, как у нас принято. Зеленолисту хочется окликнуть отца, сказать «Это ловушка», сказать «Ни делай ни шага», но он почему-то молчит - неловкий свидетель того, что не было предназначено для его глаз. Бард из рода королей Дейла, не вызывавший у него никогда ни тени чувства опасности, не вызывает его и сейчас. Во всём этом есть какая-то игра, некий молчаливый уговор, свои согласованные правила, реплики, расписанные по ролям, и Леголаса беспокоит то, что он этих ролей не знает. Впрочем, некоторое узнавание, призрачное и мимолётное, проскальзывает по самому краю сознания, но он отгоняет его. Трандуил беззлобно усмехается и делает последний шаг, подходя вплотную к воде. Бард, приблизившись к берегу, поднимает мокрую руку, скользит пальцами по тяжелому, плотному парчовому краю королевского одеяния, смотрит на того снизу вверх - Леголас, глядящий ему в спину, не видит этого взгляда, но видит глаза отца (о, слишком отчетливо), а потом вдруг сжимает пальцами негнущуюся ткань и резко дёргает Трандуила на себя, отталкиваясь от дна ногами. Плеск и хрустальный звон. Отец падает в воду, они уходят ко дну вместе - человек и эльф, король и король, тот, кто нарушил покой неприкосновенного источника, и тот, кто позволил это. Заминка длится всего секунду, ртутный омут едва успевает закрутиться над поверхностью воды, когда отец выныривает, размыкает губы для долгого, но неслышного вдоха, и прозрачные, потемневшие от воды волосы облепляют его лицо. Человек возникает напротив всего через мгновение, тут же тянется к нему, приглаживая длинные, гладкие, платиновые пряди руками, словно ласкает - жестом то ли отца, то ли любовника, - и то, и другое слишком интимно для того, чтобы смотреть, но Леголас не может отвести глаз, не может двинуться с места, будто врос в прибрежную мягкую землю ногами. Когда Трандуил поднимает из воды руку, она всё ещё сжимает нож. Он неспешно, с улыбкой приставляет лезвие к чужому горлу. — Так что же ты расскажешь мне, адан? - Спрашивает он с улыбкой. Бард против воли приподнимает голову, позволяя клинку вплотную прижаться к коже - ещё немного и глянцевая багряная полоса выступит на ней, как улика, следствие, признание. Но его руки всё ещё обхватывают чужую голову, не отпуская, и эти пальцы вдруг мнятся особым, неповторимым венцом, короной, какой не было и никогда не будет у иных государей. — Мне нечего сказать тебе, мой повелитель, кроме этого, - спокойно, без страха, слишком серьёзно отзывается он, - но показываю я лучше, чем говорю, - и, преодолевая неослабевающее давление клинка, он тянется вперёд, рискуя перерезать себе горло. Его губы находят то, что искали, соединяются с чужими губами, поцелуй с первой секунды становится так жаден, будто оба голодали дни напролёт - и, наконец, получили по куску хлеба. Отец, не глядя, отбрасывает нож в сторону, и тот вонзается в дерево ровно над другим, людской ковки. Трандуил обхватывает чужую голову в ответ, зарывается пальцами в тёмные, мокрые кудри. — Ты ведь понял, что я хотел сказать тебе? - Через минуту, выдохом в самые губы, почти не прерывая касания, спрашивает Бард. - Моя жизнь - твоя, владыка. Никто не властен над нею, кроме тебя, любому другому я продам её втридорога, тебе же, видишь, отдаю так. — Никому, - с языка за язык передаёт ему Трандуил, - никому, никогда, никакому другому, ты слышишь меня, Лучник? Твоя жизнь - драгоценность. Глухой, почти болезненный стон человека тонет в новом поцелуе. Всё это такое чужое, не его, подсмотренное, завораживающее и страшное, что Леголас едва сглатывает солёный, плотный ком, вставший поперёк горла. Он не знает, чего ему сейчас хочется - поднять лук и выпустить стрелу, чтобы оба очнулись, или развернуться и уйти, не потревожив, не нарушив их уединения. И всё же: в это нельзя вмешиваться, - решает он неожиданно для самого себя, - в это никак нельзя вмешиваться. Есть то, что не потерпит прикосновения моей руки. «Тебе необходимо получить подтверждения, которых ни один голос больше не даст», - вдруг звучит в его голове. — Эстель, - одними губами произносит он. - Что ещё знаете вы, люди, чего никогда не узнаем мы? — Я слышу кого-то, - не открывая глаз, по-прежнему оглаживая кончиками пальцев текучие светлые пряди, шепчет Бард. - Трандуил, кто-то рядом. Но он не опасен. — О, - хмыкнув, отзывается государь Лихолесья, - ты заметил только сейчас? Покажись нам, Зеленолист, дитя моё. Добро пожаловать домой. Как долго ты собирался прятаться? У него не остаётся выбора.

***

Лучшее вино местных виноградников на вкус то же, что и прежде - совершенный букет, терпкий, равно совмещающий в себе освежающую кислинку и нежную сладость самых лучших, налитых солнечными соками плодов. Леголас отпивает из чеканного золотого кубка, почти не чувствуя оттенков, его слишком многое отвлекает. — Поэтому ты молчал? Поэтому не отвечал мне? Изгиб тонкой брови недвусмысленно даёт ему немой ответ: разве я обязан держать отчет перед тобой? Трандуил усмехается, оглаживает пальцами обод своего кубка. — Я говорил с тобой, потому что ты был необходим Лесу. Потому что эта земля привыкла к тебе, как и ко мне, и, лишившись тебя, тосковала и приходила в запустение. Но её душа свыклась с твоим отсутствием. Всё ещё страдая, - в чужом голосе еле заметные нажим и тень укора, - Лес отпустил тебя. Разве ты не рад этому? — А ты? - Не успев подумать, быстро спрашивает Леголас. - Ты отпустил меня? Его одежда всё ещё пропылена на дорогах Пустошей, всё ещё несёт на себе запахи сторожевых костров и орочьей крови. Он пахнет смертью, битвой и внешним миром - тем, что Трандуил, сын Орофера, оставил далеко позади себя, но и тем, часть чего, может быть, всё-таки до себя допустил, тем, что принёс в эти земли и в этот чертог смертный человек. Только Леголасу пока никак не понять, как это могло случиться. — Все уходят, - вдруг очень спокойно, голосом, лишённым и насмешки, и угрозы, отвечает отец, - кто-то - от меча врага, кто-то - на белых кораблях к далёким берегам. Однажды я подумал, мой Зеленолист, что и ты просто уплыл от меня к серебряной завесе этого мира. Это усилило мою скорбь до того предела, которого я никогда не пожелал бы познать никому из бессмертных, но это же и спасло меня. Долго ли я мог бы жить, держа подле себя твой призрак? Вовсе нет. — И моей тени ты предпочел мою свободу, - медленно заканчивает Леголас. Кубок, кажется, вот-вот выпадет из его пальцев, он сжимает его мёртвой хваткой. - Тогда тот, с кем рядом ты недавно бился, пришел, чтобы зарубцевать твои раны. — Я подумал бы, - после паузы неспешно начинает Трандуил, глядя на него из-под ресниц, - что в тебе говорят ревность обиженного ребёнка или тщеславие ущемлённого в своих правах наследника. Но, реши я так, сколь малым знанием тебя я мог бы похвастаться, не так ли? - Он подходит совсем близко - нельзя отступить - и касается пальцами его подбородка. Тот быстро и решительно вскидывает голову. - Прошло так мало времени - и так много с того момента, как ты покинул Лес. Однако оно пошло тебе на пользу, мой сын. — Я беспокоился о тебе, - Леголас чуть ведёт головой в сторону, высвобождаясь из ласковой, но жесткой хватки. Отец улыбается. — Как и я о тебе, дитя моё. Каждое мгновение. Трандуил отступает назад, когда Леголас вдруг перехватывает его руку - людская привычка к скорым жестам, он ничего не может с ней поделать. — Постой! Прости. Я отвык, - шепчет он - и тянет отцовскую ладонь к своим губам, целует её, как самый верный из подданных, ибо кто может быть вернее отцу, чем сын. - Меня пугало, что твоя тревога будет вечной, не утихнет никогда. Я не могу поверить, что она прошла, но радуюсь этому. — Она не прошла, - очертив кончиками пальцев контур его лица, поясняет Трандуил, - моя тревога о тебе вечно со мной, Леголас. Но я научился жить с нею так же, как ты научился жить вдали от меня. Кажется, - его тон, мгновенно меняясь, становится светским до отторжения, до неприличия, - тебе помогли с этим? Расскажи мне о том, чью жизнь я однажды помог спасти. Поведай об Эстеле из рода людей. — Только если взамен ты расскажешь мне больше о Барде Убийце Дракона, - усмехается сын. Он замирает от собственной смелости, но Трандуил усмехается беззлобно и почти поощрительно, будто одобряя эту нечаянную наглость, и подливает вина в оба кубка - багряная, кровавая лента плещет на золотое дно (когда он успел осушить свой? Леголас не помнит). — О наследнике Гириона? Что ж. Всё, что будет тебе интересно. Всё, что предназначено для твоих ушей. Леголас смеётся. Вдруг смеётся лёгким, заразительным, освобождающим смехом, и напротив, на точёном и всегда таком бесстрастном лице отца, горит, как тихое пламя, улыбка, не осквернённая никакой скорбью.

***

Эстель дожидается его у поворота дороги - один, без отряда. Леголас, чей острый слух позволяет слышать больше, чем слышат прочие, уже знает, что Следопыты ушли дальше в сторону перевалов; тот, кто ведёт дунаданов, пропустил их вперёд себя, чтобы отстать и встретить его. Леголас надеется, что цель была именно такова. — Ты вернулся, как и обещал, - кивает человек, когда они съезжаются, - не прошло и семи дней. Эльфы Лихолесья, как я вижу, держат своё слово, - на чужих губах чуть насмешливая, но добродушная улыбка. - Я рад тебе, мой друг! Без тебя я чувствовал, как беззащитна моя спина в бою. Эстель протягивает ему руку, затянутую в истершуюся кожу перчатки, и Леголас в ответ кивает, пожимает её так крепко, что сам испытывает боль. Глаза напротив ясны и прозрачны. Сейчас в них совершенно точно нет ни тени сна и морока. Помнишь ли ты что-то? Что ты помнишь? — Ошибаешься, дунадан, - прищурившись, отвечает он, и это тоже игра, будто перенятая от кого-то, - любой из твоих людей закроет тебя собою. Что наряду с этим значит один эльф в отряде? Эстель смеётся и качает головой. — Всё же я рад тебе, - тише, вкрадчивее говорит он, - я очень рад тебе. Что-то заполняет Леголасу грудь - огромное, непомерное, что-то, чего клетка его рёбер вместить не в состоянии, и он не может вдохнуть, потому что для вдоха не остаётся места. Ему удаётся только сомкнуть веки в согласии: и я рад тебе. Если бы ты мог понять, как я рад тебе. Они оба одновременно трогаются с места, лошади идут по узкой горной дороге голова к голове. Это странно, - думает Леголас, - Эстель никогда не позволял такой неосторожности своим людям. — Мне лестно встретить тебя первым, - продолжает тот, - как в ночь твоего ухода было лестно единственным проститься с тобою. Слова прозвучали. Теперь от них никуда не уйти - пальцы лишь чуть сильнее сжимают конскую гриву - как и от памяти, которую они всё же разделили на двоих. Эстель помнит. Это не было для дунадана сном. То, огромное, вспухающее в груди, норовит заполнить всё тело и сознание. Оно несёт с собой что-то о смерти и жизни, которую любому другому продашь втридорога, но одному отдашь даром. Эстель поворачивает голову и смотрит ему в глаза - спокойно, твёрдо, и Леголас так же твёрдо встречает сталь этого взгляда. Человек будто говорит ему: я забуду, если ты пожелаешь. Забуду, но не отмахнусь, ибо от рока не отмахиваются, а так сложилось, друг мой, так сложилось, я мог бы противиться, но не стал. «Ты ведь понял, что я хотел сказать тебе?», - голосом другого человека звучит в его ушах вопрос, Леголас кивает этому голосу в ответ: понял, пойму - и протягивает руку, касаясь руки Эстеля. Тот медленно прикрывает и вновь открывает глаза. — Я никогда не хотел бы прощаться с тобой надолго. — Но если придётся, - Леголас будто подхватывает брошенные ему поводья, - пусть каждое наше прощание будет подобно тому. Он пропускает вдох - или три, или пять - прежде чем Эстель улыбается и кивает - чуть смущённо, согласно, успокоенно. — Что с твоим отцом? - Позволительно меняя тему, интересуется он, ибо главное произнесено - и правила, отныне принадлежащие только им, установлены. - Государь силён, однако не тревожится ли он о тебе? — Отец будет тревожиться обо мне всегда. Но сложилось так, что отныне его боль можно облегчить. Эстель кивает, будто понимает, о чем речь, и Леголасу потом долго, очень долго кажется, что он действительно понимает.

***

Вы, люди, благословенные и искусные лекари. Вам ведомы ускользающие, пугающие нас тайны бытия, тайны единения, которого мы желали бы не знать, но, узнав, отказаться уже не в силах, ибо оно рубцует наши раны лучше всех снадобий. Ты слушаешь меня, Эстель? Это моё признание. Слушаешь ли ты, отец? Это то, что я делю с тобой, как делю кровь, Лес, судьбу, помыслы. Самое сильнодействующее из лекарств - мы заплатим за него цену, о которой смертным лучше не знать. Но это случится не сейчас. Верно, Ата? Нет. Не сейчас. Чуть позже.

январь 2015-го.