Летние дожди

      Уже полчаса курсор призывно мигает на фоне чистого вордовского листа. Глаза Джису, изредка мечущиеся с окна, в которое барабанит дождь, на монитор, сквозят усталостью, пальцы вновь тянутся к тачпаду, перелистывая вкладки. Хону правда надоело смотреть на фотографии Джонхана, правда хочется сдать уже эту грёбаную статью и правда-правда одиноко.       Руки вновь не греет полупустая чашка свежесваренного кофе. Джису вновь не спасает балкон, пропахший сыростью летних дождей, прибивающих на асфальте летний пыльный туман. Хочется остаться в этой маленькой комнатке навсегда. Не возвращаться в гостиную, где Юн строптиво-лениво отворачивался от окон, поглаживая волосы пишущего очередную скандальную статью Шуа, и постоянно ворчал об одном и том же: «Закрой уже этот долбаный балкон». А Хон всё притворялся, что только встанет с дивана — всё, пиши пропало, вдохновение ушло.       Парень забирал на балкон ноутбук и плед в надежде «не там, не так, по-новому». Он не хочет съезжать. На все Сынчёлевы «Так будет лучше» лишь фыркал и безжизненно смотрел на ключи Джонхана на кухонном столе. Аромат кофе вновь оглушающе шепчет голосом Юна ласковое «Просыпайся», а только-только зажжённые фонари напоминают светлячков из окна в мокрых разводах. Парень часто сравнивал их с этими насекомым. «Два горящих во тьме сердца».       Как-то невольно вспоминается блондин, стоящий у плиты, вглядывающийся в окно и напевающий незамысловатую мелодию. В тёплом свете он был таким домашним, уютным. В такие дни он всегда запекал для Джошуа курицу, несмотря на непомерную сонливость. До слёз хотелось насильно уложить его в кровать и укутать в плед.       Теперь же брюнет сам одиноко натягивает его на плечо и отставляет чуть-тёплый кофе рядом, принимаясь описывать новостную сводку дежурными, зазубренными ещё в университете «взрывными» фразами.       В такую погоду Хон особенно сильно порывался провести весь день в постели в обнимку с засыпающим на ходу Джонханом, который ласково перебирал его волосы уже поздним вечером, мурлыкая на ухо какую-то колыбельную. Она всегда спасала Джошуа от бессонницы.       Теперь же у брюнета вся прикроватная тумбочка заставлена снотворным. Он, далеко не из желания, скорее по привычке, выпивает таблетки и падает на холодную ткань, обычно нащупывая чужую подушку и зарываясь в неё носом. Но пахнет только сыростью, которую так ненавидел блондин. Дожди обещали всю неделю. Помнится, первое время Джису только и делал, что лежал в постели и ждал тягучую мелодию звонка, который всё не поступал. Один, два, три, дни шли, а заваривать кофе надоело от слова «Джонхан делал вкуснее».       Последний вызов ещё в апреле. И в мае Хон держался из последних сил, чтобы не набрать, кажется, на сетчатке отпечатавшийся номер. На стенку лез от безнадёжности. Сейчас же, в душном августе, ему не всё равно, нет. Но в глазах безразличие, как, знаете, будто нервничаешь перед экзаменом, а стоит зайти в аудиторию, так на душе мигом пустеет. Но он скучает, правда скучает, только на стенку лезть уже сил не осталось. Можно только внутри клубочком свернуться и завыть, и то, сипло-сипло. Смирился.       Расстались они четырнадцатого апреля. Точнее, стало пусто в квартире Хона. Началось всё намного раньше. Нет, они, право, были прекрасной парой счастливые три годы. Да только Джошуа упустил момент, когда в Юновском «Ты никогда не думал, что это ведёт в никуда?» стало столько горечи. Младший и правда не знает, что он сделал неправильно, в какой момент всё пошло не так, в какой день блондин решил, что ответ на его извечный вопрос положителен.       И Джису думал об этом, да. Но каждый раз что-то мешало поставить эту самую точку. Возможно то был коричный привкус Джонхановского кофе, утренние поцелуи и холодные ноги, ищущие тепло у младшего. Может касания шероховатых ладоней по вечерам и горячие губы ночью, но, скорее всего, просто Юн. Просто человек, заполнявший всю пустоту в глазах Хона, затыкающий вечно продуваемые щели в окнах его грудной клетки.       Когда Джошуа наконец нажимает значок отправки, на часах уже показывает 00:28. На экране блокировки смартфона высвечивается очередное уведомление, и тонкие пальцы уже готовы смахнуть его, когда расширенные от темноты зрачки цепляются за буквально выгравированное на сердце имя. И голова уже не соображает, когда телефон разблокирован, и из него исходят гудки. На глазах пелена слёз, диафрагма содрогается истеричным вдохом, а ступни покалывает холодом. Впервые за четыре месяца он дал слабину. И обещает, что в последний. — Привет, — отвечают сравнительно скоро, а от знакомого голоса горло сводит. — Привет, — ещё более глухо, так неуверенно и сипло, будто воет, прося лишь о спасении. — Так, эм, как дела? — пальцы комкают края пледа и слишком громко хлопают крышкой ноутбука. — Почему ты ушёл? — единственный вопрос, что хотел бы задать младший. Собеседник замолкает на середине вдоха и, Хон готов поспорить, опускает глаза в пол, кладя ладони на колени. — А почему ты не позвонил раньше? — и Джису усмехается про себя. Ничего не меняется, старший всё так же огрызается и юлит, а брюнет так же хорошо помнит угол, под которым кривятся его губы в этот момент. — Мне бы не пришлось, если бы ты не ушёл. — Чувства ушли, прошла любовь, завяли фиалки, — оскорблённый тон повышает громкость голоса Джонхана, а Джису морщится, беззвучно отпуская стон вместе со слезами, душащими горло. А ведь он и правда выращивал фиалки на подоконнике уже пустующей кухни. А ведь цветы и правда завяли. — Меня ты мог спросить? — совершенно спокойно, будто не он сейчас в окно телефон кинет. — Мог ты посмотреть мне в глаза и сказать «Я больше тебя не люблю»? Мог ты решать, что чувствую я, не самовольно?! — голос срывается от накатившей истерики, а пальцы судорожно ищут значок прекращения вызова. В конце концов, Юн был таким ещё с их знакомства. Строптивый, язвящий и своенравный до жути мальчишка повстречался ему на первом курсе.       Ту ночь Джошуа провёл на балконе, очищая память телефона от всех сохранённых за это время фото. Ему так нужен был этот саднящий, режущий глоток огорошивающего холодного воздуха, как он не нуждался ни в одних объятиях старшего.       Шуа так и не добрался до сделанных ещё в апреле и раньше фото, да, наверное, и не доберётся. Рука не поднимется стереть настолько важную память. Засыпает брюнет под рассвет, облокотившись головой о бетонную стену, утопая в запахе промозглой сырости. Наверное, Юн и правда поступил лицемерно. Ушёл, не попрощавшись даже, чётко себе сказав «Вы друг друга больше не любите». Но он долго думал об этом. Нет, он, конечно, был счастлив все эти три года, да он и сейчас бы рад вернуться, носом уткнуться в шею младшего и засопеть, да больно горд. Тогда ночами его ещё недели две заставала истерика, а от слухов, что Джошуа не выходит на связь, вообще сводило всё внутри и вдох не получалось сделать. Но он научился мириться с пустой кроватью, запахом свежести, квартирой без балкона и искренне желал того же Джису.       Этой ночью в его голове что-то пошатнулось. Одна из миллиона башенок свербящей гордости рухнула, а в пустой квартире впервые за последние пару месяцев раздался режущий крик.       Хон просыпается от боли в спине и через чур громкого оповещения. На часах около полудня, а на почте сообщение от редактора. В последние время его статьи слишком наигранные, фальшивые, ненастоящие, не цепляют больше. В какой раз начальник жалуется ему на это? В какой раз тупо вздыхает и отправляет их в печать? Парень заваривает, как оказалось, противный на вкус какао впервые за года два, что он стоит в правом подвесном шкафу. В микроволновку вскоре отправляются два куска хлеба с сыром, а по всему дому разыскивается потрёпанная тёплая кофта, заброшенная куда-то от пользования пледом.       В окно с самого утра стучит дождь, а у Хона полное воодушевления сердца и желание прогуляться впервые не только до магазина и обратно. Искорки счастья разгораются в глубине чёрных зрачков. На самом деле Шуа любит летние дожди. Не только за запаха лета или мокрые насквозь волосы после выходки в магазин (он порой, возвращаясь домой, стоял недолго под козырьком подъезда, наслаждаясь зрелищем и зарываясь пальцами во влажные волосы). Парень и правда дорожит воспоминаниями об их отношения, хоть и больно вспоминать ворчащего парня. Это — самое счастливое время в его жизни, его нельзя выкрасить в траурно-чёрный, даже если старший не с ним. Это прошло, но можно ли теперь назвать эти три года несчастными? Отнюдь. Он будет любить «их» всегда. Даже если не останется навечно в их счастливом «вместе».       Когда чашка остаётся наполовину полной, а кофта уже на брюнете, он быстро надевает кроссовки и выбегает из квартиры, успевая захватить лишь бумажник. Пару лестничных пролётов преодолевается в доли минуты, и улица встречает Джису промозглым запахом влажности вперемешку с сизыми клубами летней пыли. Ресницы дрожат от наворачивающихся слёз, а с губ, будто в бреду, срывается мелодия любимой песни. Впервые Хон сам набирает Сынчолю и сам же скидывает после одной единственной фразы: «Я рад, что это было в моей жизни». А старшему большего и не надо, чтобы знать — всё в порядке и даже чуть дождливее.       Недокуртка промокает минут через пять, а на лице Джису радость буквально детская, улыбка такая, что при глубочайшем желании не подделать, и на глазах слёзы блестят. Он правда счастлив.       Наверное, Джису уже давно смирился с пустотой на другой стороне кровати. Смирился, но сам себе же не признавался. Любил безразмерно, но уже не ждал, не смотрел тоскливо на фиалки на подоконнике. Ему нужна была эта контрольная точка, от которой он мог бы отсчитывать заново.       Носки промокают быстро и безвозвратно. Хон бежит вдоль дороги, усыпанной фонарями и деревьями с раскидистыми ветвями, раскинув руки навстречу проливному ливню и торопится куда-то в непонятном направлении. Наконец кожа на пальцах морщится, а парень принимает решение забежать в какой-нибудь магазинчик (до супермаркета идти ещё пару кварталов, а чай всё-таки сам собой дома не появится).       Ещё на пороге случайно попавшейся цветочной лавки в нос ударяет резкий запах гвоздики. Джошуа эти пурпурные цветки сразу же кидаются в поле зрения (им уделена массивная часть стенда рядом с кассой). Магазинчик кажется совсем-совсем маленьким: пара-тройка полок, витрина, три стенда да прилавок. Брюнет пробегается взглядом по бледно-лиловым, бордовым и наконец красным розам в углу за кассовой стойкой, самшитовым аккуратненьким кустикам на ней же, по вывеске, оплетённой искусственным утёсником, видимо, заботливыми руками самого владельца. На полках выставлены в ряд горшочки с кактусами, изящно постриженными кустиками шиповника и колокольчиками. На витрине приятные композиции букетов. Буквально в шаге от неё ещё одна дверь. Хон готов поспорить — складское помещение с ещё большим разнообразием растений и, скорее всего, крохотным кабинетом. Парень зачарованно осматривается, пока не чувствует на себе прожигающий взгляд.       Встретить Джонхана здесь было неожиданностью. Неловко, может, но никак не другими словами. Раньше он работал в кофейне через несколько автобусных остановок (Джису лично пересчитал километры шагами). Хотя вспоминается как-то на периферии сознания слова Юна о мечте стать флористом и открыть свою уютную лавку. Не сказать, что он не рад за старшего. Джису даже не мог подумать, что блондин так быстро встанет на ноги и заведёт свой бизнес.       Старший же стоит молча с потряхивающимися руками и робеет вдох сделать. Будь у Джонхана шанс, он бы точно начал всё сначала, говорил бы с младшим обо всём только, что тревожит, заботился бы, как мог, просто даже унимал бы свой непредсказуемый характер, но непременно бы Джису не оставил. Стоило ему увидеть промокшего до нитки, счастливого такого, удивлённого парня, как сердце ёкает, а к горлу слёзы подступают. — Рад вас приветствовать!