Цель: жить. Просто жить.

POV Александра       Осознала я себя в темноте. Правда не в темноте, подразумеваемой мной, как тьма — сумрак и так далее, а вообще полное отсутствие зрения. Первое время я почти не думала ни о чём, просто пялилась в пустоту, если мысли какие и были, то быстро забывались, чувствовала себя мухой в смоле и не только потому, что меня окружала «смола», но и тем, что тело, то что мной подразумевалось как тело, почти мной не управлялось. Да что там, я его даже не чувствовала, просто поверить в его отсутствие страшно до одури.       Через некоторое время я взяла себя в руки и стала думать. В начале попыталась понять, где я вообще, но, не добившись успеха на этом поприще, пыталась восстановить память о том, как умудрилась сюда попасть. Учитывая, что память моя ужасна и выборочна, то вспоминала долго и тяжело. Понятия времени тут нет, по крайней мере, я бы смогла отсчитать лишь по секундам, но сочла это бессмысленным делом. Когда воспоминания о последних минутах жизни наконец сформировались, то душой овладел страх, потихоньку переходящий в ужас. Сначала была принята попытка выловить чувство боли, но его не было, как и других физических чувств. Совершенно не получалось не просто почувствовать — даже представить, как это должно быть. «Боль» стала просто словом, значение которого было понятно, но осознание находилось где-то далеко. По началу казалось, что вот-вот найдет, хлынет разом, что это адреналин в крови. Однако вечно бояться — не выход, да и не получается. Оставалось только принять данность ситуации и двигаться дальше. Следом я начала подробно «рассматривать» произошедшее. Если перенести остатки ощущений боли на тело, то получается, что у меня сломано ребро, ушибы, вероятный пролом черепа, приложилась то об легковушку я неплохо. Следовательно, я либо в коме, либо… Тут я опять начала бояться. Умирать не хотелось. Моя жизнь мне почти нравилась, я не хочу ее терять! От откровенной паники меня всегда спасал похуизм, принимаемый остальными людьми за бесхребетность и смирение, он же спасает и теперь. Если хочу жить, значит надо бороться за эту жизнь, идти к ней, что-то делать. Делать что? В пустоте? Где от меня остался какой-то комочек, даже, возможно, и комочка то нет, лишь разум?! Мыслю, значит существую, а если существую, значит где-то я есть. Если есть где-то, то из этого где-то должен быть выход. Спокойно. Выход есть везде и всегда, ведь нет ничего бесконечного. Именно. Значит рано или поздно выход будет. Даже если это и смерть. Мысль про то, что здесь можно двигаться, принята за неразумную, ибо тела нет, нет ощущения какого-либо продвижения, представить это «продвижение» фантазией сложно. Были какие-то фантазии, что меня тянет, но веры в это недодействие нет. Что делать?

***

      Скучно. Не знаю, сколько прошло времени. Но в отсутствующей голове каша, толковых идей нет, инициативы нет. В таких ситуациях я всегда хотела спать. Или не хотела, но все равно ложилась. Или не могла спать и страдала от этого. Или находила занятие, пусть и самое бестолковое. По разному, но скучно мне никогда не было, всегда могла себя занять и не понимала других, которые этого не умели. Но что делать здесь? Просто висеть? Морально распадаться? Нет, это выражение приемлемо тогда, когда человек падает нравственно. Как тогда сказать? Разлагаться духовно? Просто смотреть в пустоту и зависать? Все просто зудит от желания делать хоть что-то. Хотя бы что-нибудь. Ну пожалуйста. Я не понимаю, как может все зудеть, если ничего не осталось, но крупицы моего естества уже просто ноют от тоски и скуки. Я не хочу это чувствовать. Мне это не нравится.

***

      Это Ад? Чистилище? На Рай уж не похоже, как и на Великий Поток душ. Не Сейрейтей или что-то подобное. Не знаю, что еще вспомнить. Да и не интересно. Хотя интересно, но не настолько, чтобы пытаться напрягать память. Если бы я была там, в том мире, я бы покачиваясь из стороны в сторону, обхватив руками колени и спрятав за ними лицо. Это апатия или еще нет?

***

      Время тянется. Или нет. Мне так скучно. Или нет. Сидеть в пустоте стало… Не знаю, как это назвать. Но оставлять все, как есть, уже не получалось. Что проще всего представлять в темноте? Не знаю, что придумают другие. Я представляю искры. Яркие, но очень маленькие; разноцветные, но исчезающие в тот же миг. Красиво и незамысловато. Легко. Постепенно этих искорок больше, вот их маленькая тучка, размером с горсть. Или это много. Не могу понять, тут тяжело ориентироваться. Эти вопросы про размеры сбили настрой. Настроение в минус.

***

      Раньше самым ранним воспоминанием считалось то, как я ходила по манежу. Сейчас с удивлением вспоминаю, как играла с кошкой. Раньше ее знала только по рассказам матери. Или то, как я забираюсь в тумбочку и засыпаю там. Мне бабушка рассказывала, что они тогда меня потеряли. Или в новом костюмчике хожу по столу. Я такая маленькая была? Так… удивительно.

***

      Это так странно. И, наверное, больно. Самым любимым воспоминанием, точнее несколькими, было то, как вечером зимой мама на санках возила меня домой или к ней на работу. Мы неизменно проезжали мимо ларька со всякой чепухой, приводившей меня в восторг. Кристальные брелоки в форме алых сердечек или голубых дельфинчиков. Помнится, я ее даже развела на них. Синий в темноте скрипящий снег, черное без звезд небо и оранжевый свет фонарных столбов. Это было одной из причин, из-за которых я неистово хотела вернуться в детство.

***

      А я шевелюсь! Совсем немного, но шевелюсь же! Боже, как я счастлива! Мне больше не нужно беспрерывно погружаться в чертоги памяти, я могу заняться новым делом! Хаха, вправду говорят: «Отбери у человека что-то обыденное на долгий срок, а после верни. Он будет счастлив.» Воистину это так. Будь у меня возможность — разревелась бы от радости, хотя отродясь сего не делала. Рядом есть какие-то препятствия, я их не слишком ощущаю, но знаю, что они есть. И что-то еще рядом. Особо тыкать это страшновато, так что от греха подальше. Еще я чувствую, точнее, опять же, знаю, что вокруг тепло. Тепло — это хорошо. Это не жарко и не холодно, а где-то посередине. Вообще, отлично, что вокруг не жара. В жару снять кожу не выйдет, а в холод одеться можно или в теплое помещение зайти, или развести огонь. Похоже, я в бреду. Какой костер в пустоте? О чем я вообще? М-да… С другой стороны, надо на что-то отвлечься. Не хочу сойти с ума или раствориться. Хочу жить. Чтобы не маяться от скуки, вспоминаю известные мне произведения, творчество, что угодно. Только мысли о семье гоню. Страшно. Еще не знаю, почему, но страшно. Иногда, когда на бессонный разум находит ощущение легкого забытия, мысли сплошным потоком не мельтешат «перед глазами», появляется чувство, что кто-то поет и гладит, словно через очень плотную ткань или нечто похожее. Тогда становится приятно и уютно.

***

      Мне начинает тут нравиться. Тишина, покой, уют и тепло. Никакой усталости, боли, ноющих конечностей, неотложных дел и обязательств. Ничего, что раньше отравляло существование. Тут хорошо. Шутка ли: раньше частенько ныла, что хочу уйти жить отшельником, чтоб люди не мешали со своими проблемами. Не серьезно, конечно, но зерно истины в этих словах было. Тут хорошо. Ни людей, ни животных, особенно насекомых, не мучают болезни, свет глаза не режет. Если становится скучно, то вспоминаю что-нибудь, какие-то игры, фильмы, книги… Никто не отвлекает, нет нужды торопиться. Минусов нет. А тело… Ну подумаешь, тело? От него тоже одни проблемы. Если чего захочу — легко представить, фантазии часто становится достаточно. Только мыслей о личном прошлом стараюсь избегать. Становится, мягко говоря, неловко, когда представляю, что я сейчас на самом деле валяюсь в коме, а остальные там… Не знаю, что если так. Не знаю, как на сие отреагировали. Может плачут, может не помнят. Возможно это влияние этой пустоты, а может это я такая черствая и эгоистичная. Я не хочу думать о реальном мире. Мне нравится здесь, в этом вакууме. Помню, в «Сверхъестественном» был похожий Рай, где переживали самые счастливые воспоминания. Здесь я могу больше, пусть и не в том масштабе, как у них. Пожалуй, теперь я хочу остаться здесь.

***

      Кричу, дышу и не могу надышаться. Вокруг ставшее абсолютно ненавистным и пугающим мельтешение, пятна, снующие туда сюда, сумасшедшая тряска, крики. Страшно, я хочу назад! Есть догадки, где я и что со мной случилось, но я не хочу верить! Опять жить, снова, когда я только-только начала наслаждаться тем состоянием. Нет! Пожалуйста, нет! Тряска сменяется сильным качанием из стороны в сторону. Даже через эти грубые неприятные тряпки чувствую, что меня держат одной огромной сильной рукой, а ноги упираются во что-то. Стараюсь перестать орать или хотя бы быть потише, пусть аналогичный ор рядом раздражает, появляется желание самой заорать погромче, чтобы все заткнулись наконец. Похоже, что у меня выходит успокоиться, как и у соседа. Я не могу разобрать, что говорят, совершенно вылетает из головы. Слышу режущий уши смех немного сверху и, на удивление, запоминаю череду звуков, которую осознать получается только к моменту сна. Тельце такое слабое, немощное, бороться с сонливостью не получается. Погружаюсь в небытие с почти забытым страхом и надеждой, что ошиблась, ведь имя Тсунаеши было не у единственного героя, верно?

***

      Тело жило, подчиняясь инстинктам, а я мало реагировала на окружающее, погружаясь в депрессию. Ну почему все так? Почему, стоило смириться и начать получать удовольствие от прибывания там, меня вновь кидает в реальность? Это, мягко говоря, не справедливо, но мне ли жаловаться? Сбила машина — живи и радуйся, тебе дали второй шанс. Глупо, понимаю, но все равно. Человек никогда не будет доволен, не правда ли? А жаль.       Помимо меня самой, как я вскоре узнала, детей в доме было еще двое. Старший брат Тора и близнец Акира. То, что они парни, сужу лишь по именам, зрительно детей до года сама плохо различаю, а еще и в положении, когда сама- лялька без нормального восприятия окружающего мира, что-либо делать не получается совершенно. Были в моем состоянии и плюсы: я ребенок, следовательно, обо мне заботятся. Мягко говоря, непривычно, когда берут на руки, страшно, когда переносят, но если родительница прижимает к себе, становится невероятно приятно. Она такая теплая, уютная. Мне казалось, что я наблюдаю откуда-то со стороны, что это все не со мной происходит. Нана любила напевать какую-нибудь мелодию и легонько покачиваться, будто бы на волнах. Делить ее с другими оказалось на удивление неприятно, однако плакать и как-либо еще привлекать к себе внимание не стала, начав строит имидж самостоятельного тихого ребенка. Получалось далеко не всегда, так как утерпеть и отпустить женщину становилось все сложнее и сложнее, появилась некая тяга к ней, желание быть рядом. Да и скучно целыми днями смотреть лишь в калейдоскоп, остальное мало привлекало меня. Выносили из комнаты нас очень редко, а после, по мере взросления, ходили только по дому, изредка посещая задний двор. Чем мы с Акирой становились старше, тем чаще были вместе. Его периодически подкладывали ко мне, «играли» мы тоже часто вместе. Пока я пыталась делать тщетные попытки встать на ноги, засранец играл с кубиками и иногда кидал их в меня, тело даже от легкого толчка падало, из-за него ходить без помощи получилось только к году. Да, это норма, но хотелось пораньше, побыстрее, чтобы встала и пошла. Детское тело неповоротливое, сковывающее. От чего разум шестнадцатилетней девахи помещался в младенческую черепушку, понятно не стало, возможно, он был прикреплен душе, как и все более улучшающаяся память. На уровень сообразительности это повлияло мало, как была тормозом, так и осталась, но теперь могу вспомнить, что происходило час назад, уже радует. — Кушать хочешь, моя красавица? — Я ничего не поняла.       Японский, а различать по звучанию восточные языки я немного умею, шел очень плохо. Точнее, почти никак. В памяти из прошлой жизни сохранились только пару приветствий, благодарность, суффиксы и пара — тройка слов, в достоверности которых уверенности нет. С другой стороны свободно могу балаболить по-русски, меня все равно никто не поймет. Вообще никто не поймет. Черт бы побрал это полное отсутствие дикции. Ну, хотя бы Нана умиляется и то ладно. Она что-то говорит, я что-то говорю, все счастливы. Рядом недовольно возится засранец, психуя, что не может в формочку запихнуть игрушку. Дурак. Мы слишком много с ним вместе, никакого личного пространства, ни покоя, ни тишины. Спасал ситуацию калейдоскоп, который не был ни в чьих руках, кроме моих. Мое. Тора, который в нашу маленькую компанию не влез вообще ни с какого краю, хотя женщина пыталась, при попытке забрать игрушку Аки получил ей же по лбу и больше к нам не совался, чем безмерно радовал. Сидел себе в стороне, играл с мячиком и молодец. Не то, что Акира. Раньше я пятнадцать — двадцать четыре часа проводила дома в своей комнате, не общаясь ни с кем, и меня устраивало, что обычное общение было лишь в школе да в редких вылазках по гостям. Это не то что бы социопатия или социофобия, нет, просто люди утомляют. Сейчас гиперактивный ребенок не хотел меня ни в какую оставлять в покое, показывая игрушки и делая тщетные попытки говорить. Детей я не люблю, только более менее взрослых, считай, с пяти до десяти лет, которые старшеклассников возводят в ранг бога и идеально слушаются. А этот индивид какого-то послушания не имеет вовсе, в силу возраста. И игрушками, даже своей погремушкой, меня не подкупить. — Нана, любимая, я дома!       Вспыхнув, как маков цвет, женщина быстро оглядела нас и убежала. Я все еще надеюсь, что это не то, о чем я думаю. Попадать в аниме, тем более в тушку главного героя не есть хорошо, особенно, если главными жанрами являются приключения и экшн. Будто чувствуя ухудшение настроения, братец пополз ко мне и рухнул рядом, сжимая в маленькие кулачки ткань моего комбинезона. Быть маленькой так странно. Кладу ладонь на голову мелкого и неловко глажу, слыша звонкий детский смех. Ребенок смотрит открыто и ласково, возможно даже счастливо, а мне страшно верить, что это взаправду. Все еще страшно. Быть может это очень долгие игры мозга в коме, и проживая здесь жизнь, там я годы буду пластом лежать на стерильной кровати в больнице. А если меня отключат от аппарата? Я умру быстро или будут предсмертные галлюцинации? А если я и правда переродилась, попала в аниме? Получается, я нарушу канон, ведь играть чью-то роль, притворяться долго я не умею и не люблю. Хотя какой канон, у Тсуны не было братьев, а пол ребенка был мужским. Девочка я и тут. Параллельная реальность? Тогда, может, не нужно беспокоиться о сохранности сюжета и жить своей жизнью обычного ребенка? Эти мысли занимают голову уже чуть больше года, а определиться, до сих пор не выходит. Акира ластится, отвлекая от размышлений. Внизу звучит громкий визг, а после кто-то с шумом, топотом и гоготом поднимается на второй этаж. Испугавшись даже не столько громких звуков, сколько того, что Емитсу заметит, почувствует, что я не его дочь, вцепилась в брата и сидя попыталась отползти. В комнату врывается ураган смеха, а сзади семенит женщина, являющаяся в этом мире моей матерью. — Что тут за маленькие миленькие детки? А это мои детки! — Блондин мягко опускает Тору на пол и легко подхватывает нас, сразу двоих подкидывая к потолку. Оглушающе визжу от страха, сразу, как только он ловит, вцепляясь мертвой хваткой в ворот оранжевой куртки. Одновременно матеря в голове на все лады шебутного и ебнутого на голову придурка, вспоминаю ощущения в больнице. Кажется, это он там меня держал в руке. — Ты их напугал. Они у нас с тобой еще маленькие и очень спокойные. — Нана мягко, но настойчиво забрала меня из рук Емитсу, сразу прижимая к груди. Сбитое дыхание, готовое вот-вот перейти в хныканье, медленно успокаивается. Прижавшись ухом к груди нынешней матери, рассматриваю мужчину. Высокий, выше супруги где-то на полторы головы точно, блондин европейской наружности. Загорелый, сильный. Есть морщины около глаз, одна между бровей и около уголков губ. Ну, наверно, симпатичный. Что еще сказать? — Вырастут еще, мои птички. А девочка наша будет самой красивой принцессой в городе, нет, в мире! — Он рассмеялся и поцеловал мать. Посмотрела на брата, покоившегося на руках Емитсу, и пересеклась с таким же взглядом тепло — карих глаз. Что-то парень слишком умный для годовалого младенца, может, тоже попаданец — перерожденец? А пофиг. Блин, надоели балаболить на неизвестном языке. Я запомнила за этот срок только как сказать «дай», «нельзя» и все в таком духе. Где мое имбовое знание всех существующих языков, а? У всех есть, а у меня нет. Только русский и немного английский. Тора начал ныть от недостатка внимания, папаша, недолго думая, подхватил еще и его, и нас понесли на кухню обедать. Кашки, пюре, соки, кто бы знал, как они меня достали. Дайте мне что-нибудь нормальное, а не эти отвратительные смеси. Хуже фруктовых только овощные, поэтому я пью воду и ем крайне капризно и выборочно, наверняка доставляя массу проблем. В жизни бы не поверила, что буду жить на воде и пюрешки, ан нет, докатилась, привереда. Жду не дождусь, когда достаточно подрасту, чтобы есть нормальную еду. Нас посадили на спец стульчики, папаша устроился рядом, а мать усадила Тору. Нет, Емитсу, не надо. Я тебя оплюю всего и закидаю этой кашей с превеликим удовольствием. И чего ты так удивленно хлопаешь своими глазищами? Я предупредила? Да. Вот и все. Подхватив порыв, Акира завалил своей кашей, а потом еще и соком попытался облить. Получилось только обрызгать, но тоже какой никакой результат. Немного подумав, бросаюсь пюрешкой в Тору. Ответ не заставил себя ждать. Да здравствует моя первая война едой! — Они так весело смеются. Ты знаешь, Тсу-чан в первый раз смеется, а не просто улыбается. — Правда? А почему? Какие-то проблемы? Мне вызвать врача? — Пока взрослые о чем-то разговаривают, мы сейчас засрем всю кухню. Нет, это не злорадство, я же ангел, как можно?.. — Мне кажется, ей просто никогда не было так весело. Акира берет пример с сестры, пытается казаться серьезным, но все же мне удается рассмешить его. А Тсу-чан ведет себя так взросло. Точно, когда подрастет, от женихов отбоя не будет, такая рассудительная в жизни не пропадет. — Значит мы проследим, чтоб никакой ушлый нашу девочку не украл! А наши мальчики вырастут прекрасными принцами и станут защищать свою сестру. Тора, защитишь своих младших брата и сестру? — Да! — Мама! — Боже, надеюсь, я сказала то, что надо, а не какой-то бред. Не лингвист я и не полиглот. — Пить! — Пить! Да! Пить! — Вдвоем смотрим на женщину и почти хором просим воды. Все же прикольно вот так легко подбивать кого-то делать то же, что и ты. Мать растерянно улыбается и подает нам наши непроливайки. «Какая вкусная вода!» — хотела бы я сказать, но нет. Как же хочу наконец вырасти. Кола, жди меня. — Она в первый раз назвала меня мамой. — Ну, любимая, не плачь. — Опять жмутся. Хей, то, что шмот грязный и дети смотрят, вас не волнует? — В первый раз… бечено.