Banana lover

«Это ненормально!» — думал Чонгук каждый раз, когда шёл выбрасывать мусор, в котором большую часть занимали кожуры от бананов, но, стоило черному пакету оказаться в баке, всё ту же забывалось, ведь новый сосед, откровенно говоря, уже в печенках сидит, разбив лагерь вокруг кострища. Чонгук говорит: «Готовь». А в ответ ему — я тебе не жёнушка, чтобы возле плиты стоять. Чонгук просит — уберись, а в ответ ему — я тебе не горничная, чтобы комнату драить. Чонгук говорит — заебал, а в ответ ему — ты меня ещё не ебал. И не важно, что сосед жуткий неряха, любит покушать, а потом не убрать, и часто пропадает ночами. Соответственно, всё делает ни кто иной, как Чон Чонгук — суперотзывчивый, наивный маленький мальчик, чистоплотный по своей натуре, что упорно пытается игнорировать чёртово «ещё» и свои, объективно, не совсем адекватные сны по этому поводу. Он совсем не удивлен, что такого полудурка выгнали из прошлого общежития, но в откровенном недоумении, какого хера заселили к нему. Чонгук же поначалу обрадовался, ведь Джин хён (ох, как он по нему скучает, черт возьми), закончил обучение, оставив несчастного мальчика без вкусной еды и конспектов. О, хён поистине прекрасный повар. Со всего этажа, да что там, со всего общежития сбегались студенты на божественный запах и вытирали слюнки, стоя под дверью. А что теперь? Теперь Чон ходит под дверьми и пытается унюхать что-нибудь, от чего желудок привычно завоет, а потом, из-за нехватки времени по поводу приближающейся сессии, придавит зверюгу лапшой быстрого приготовления. С тоской вспоминая, как прятал от Сокджина упаковки рамена, Чон с ужасом обнаружил ещё одну жёлтую шкурку, только теперь на своих тетрадях, что внушительной стопкой возвышались рядом с ноутбуком и тремя чашками кофе. — Я правда не понимаю, почему его аллергия еще не задушила, — в сердцах вздохнул Чон, отправив в полет кожуру на кровать соседа. Ибо нехер. Он сел за повторное изучение конспектов ведь завтра, дай бог, последний экзамен, и он сможет наконец-то выспаться. Но, несмотря на упорство, сосредоточиться на собственной каллиграфии Чонгуку не дали нежно розовые, как лепестки блядской чайной розы, трусы на подоконнике, а рядом с ними наполовину съеденный банан. Не, ну… Укуси тебя москит за жопу! Они же в глаза прямо бросаются (с кулаками блестящими смазкой)! Чон нервно отодвинулся на стуле и, твердой походкой, готовый убивать, подошёл к окну, но тут же стушевался и, прости Господи, покраснел. Хорошо, думал Чонгук, главное трусы чистые, что мужские — это уже не его дело. Не его чертово дело! Не касается, не льнет, не возбуждает до посинения психику.… Вообще ни разу… Благодаря больному воображению Чонгук уже вовсю представлял, как к нему всем телом прижимается сосед, весь такой податливый, ластится котенком, держит в кольце рук за шею и хрипло бормочет что-то невнятное в его плечо. Чон пробегает кончиками пальцев по хребту, от чего подушечки нещадно горят, растирает поясницу и, положив обе руки на спину, медленно приближается к белой резинке с гордым «CalvinKlein» по периметру. Ныряет пальчиками под розовую, такую нежную ткань, а под ней кожа из чистого шелка. Гладкая, теплая и такая… Ласкательная, от слова ласкать. Сжимает в ладонях ягодицы, что словно созданы специально для его рук и пальцев. Он впивается короткими коготками в плоть, а над ухом слышит жалобный скулеж, шепот, и сам вздрагивает, когда через тонкую ткань собственной футболки чувствует как твердый сосок трётся о его грудь. Парень дёргается, словно прикоснулся не к приятной на ощупь ткани, а к раскаленному металлу, что мгновенно оставил ожоги. Отступает медленными шагами назад, не открывая ошарашенного взгляда от обыкновенного нижнего белья, боится посмотреть вниз и увидеть, что сейчас происходит в собственных штанах. Впрочем, смотреть вовсе не обязательно — он прекрасно чувствует, как давит на возбуждение грубая ткань джинс, а сердце бьётся в бешеном ритме, отдаваясь пульсацией в висках. Совершенно очаровательно, черт возьми! Чонгук бы рад закричать, но с губ срывается лишь болезненный стон, когда он по неосторожности натыкается на край стола. Он держал кривой путь, петляя на ватных ногах к ванной комнате, ведь быть застуканным соседом за довольно личным делом не хотелось, уж тем более, когда стоит колом из-за него самого и стонешь его имя. Точнее из-за его нижнего белья, но это уже никому не нужные детали. На самом деле, Чонгук в какой-то момент осознал, что никогда не видел как очаровательный (когда он превратился из ленивого мудака в очаровашку, он сам не знал) соседушка кушает бананы, после которых мусора в последнее время больше, чем букв в его тетрадях. Возможно, это было, когда он головой о кафель приложился, во время крышесносного оргазма после ритуала «помоги себе сам» со вспышками удивительного порнографического фильма с соседом в главной роли. Он неспеша, с завязанным вокруг бедер махровым полотенцем, весь такой парующий после обжигающего душа и благоухающий свежим ароматом тропических фруктов, вышел с ванной. Не замечая переливающуюся темным серебром макушку и игривых огоньков на дне кофейных глаз, плененный то ли стыдом, то ли фантазиями, на уровне автоматизма перебирал вещи. Парень, в одной огромной футболке и с наушниками в ушах, проводил мутным взглядом его крепкие бедра, мазнув вверх по парующей спине. Мышцы плавно перекатывались под сладкой (и никакой больше) кожей, по мере размеренных движений Чонгука. Он шумно сглотнул и облизал вмиг пересохшие губы. Чон вздохнул, застёгивая пуговки рубашки в клетку и, надев нижнее белье, медленно повернулся к соседу, чьи кончики ушей нещадно горели, а застеленные туманом глаза нервно забегали по экрану телефона. Выключенного телефона. — Здороваться мама не учила? — обиженно пробурчал Чонгук, закручивая болты джинсов уж совсем не по сезону, а чёртик в голове продолжает мысль не менее отчаявшимся «я же дрочил на тебя». — Я, как-никак, срач за тобой прибираю, — говорит в итоге парень. — Спасибо и пока? — вскидывает бровь Тэхен. — Я бы не советовал перед сессией напиваться, но дело твоё. — Ох, правда? Спасибо! — наигранно удивленно вскрикивает в ответ Чон. — Пойду глушить нормальную еду к Джин хёну, как бы не подсесть, хотя это маловероятно, с такой-то завидной редкостью. — Давно пора самому учиться готовить, не маленький мальчик. — Я из-за тебя сконцентрироваться на подготовке к экзамену не могу, о какой готовке ты городишь? Он действительно считает лишним говорить, что сконцентрироваться ему мешают его же мысли, а ещё острые ключицы, что раскрытыми крыльями виднелись над воротом рубашки соседа, и напряжённые мышцы оголенного бедра, тонкие щиколотки, чертовы розовые трусы на подоконнике, которые Чонгук даже не попросил спрятать. Ему мешает неконтролируемый стояк. ///// Пока Чонгук наслаждался удивительной палитрой вкусов под сопровождением угроз и рассказов о жизни после университета, Тэхен, мысленно проклиная самого себя, чистил очередной банан и клялся покончить с этим как можно скорее, ведь тошнить начинало не только от вида чудного фрукта, а и от жёлтого цвета в целом. К тому же, не очень хотелось, чтобы на собственном надгробии выгравировали надпись «пал жертвой бананов и головных тараканов». Чёртовы навязчивые идеи и чёртов Чон — мне похуй на Тэхена — Чонгук. Ким по тысячу раз на день успевал удивиться, как такой смышлёный парень, может в упор не замечать настолько тонкие, что о них порезаться, блять, можно, намеки. Теперь он сидит, поджав ноги в груди, на кровати в полном одиночестве, всё ещё не в силе думать о чем-то кроме крепкой парующей спины. Тэхен пытался (честно пытался) отогнать любые мысли связанные с соседом прочь. Сбегать от них, закрывался, но те настойчиво лезли всё глубже, разрастались сорняком и, казалось, постепенно захватывали всё больше места. Из головы они давно переползли в пах, радостно встречая несчастного студента, которому бы об учебе задуматься, по утрам крепким, большим, как центральный вокзал Нью-Йорка, стояком. Ну, а когда мыслям о Чонгуке стало тесно и там — они нашли свободное местечко в сердце, и тогда Тэхен понял, что конкретно так проебался. Этот мелкий, мускулистый крольчонок сделал его, уложил на лопатки своим демонстративным безразличием даже к банальному бардаку. Серьёзно, почему он перестал кричать, как делал это поначалу? Куда делась та трепетная ненависть, которую Тэхен с замиранием сердца взращивал на грунте разбросанных фантиков? Это хоть что-то, не равнодушие — уже хорошо, постоянно твердил самому себе парень. Он выбросил этот чёртов банан даже не прикоснувшись к нему губами. Достаточно уже натренировался, спасибо. ///// Чонгук вернулся ближе к ночи и улыбался сытым котом, сверкая глазками и счастливо поглаживая набитое вкусной едой брюшко. Тэхен уже спал в обнимку с большой мягкой игрушкой и в наушниках с тихой приятной мелодией. Смешно хмурит густые брови, надув губки, и периодически крепче сжимает между ног скомканное одеяло, или наоборот — пинает, отталкивает. Вихри волнистых волос серебряной россыпью сверкали под лунным светом, что через окно освещало комнату. Чон, привыкший к относительной темноте, скользит взглядом от опухших из-за постоянных укусов губ, по тонкому изгибу шеи, хрупкой талии. Широкая футболка задралась выше, открывая вид на подтянутые ягодицы едва прикрытые нижним бельем, через ткань которого бесстыдно просвечивался под натяжением полувозбужденный член парня. Да уж, лучше не бывает, думал Чонгук, просто сказка наяву, придел мечтаний любого студента перед сессией. Возбуждение грозилось накрыть волной второй раз за день, что не сулило ничем хорошим (в особенности для ориентации Чонгука), поэтому он, стараясь не издавать звуков, максимально тихо и быстро подошёл к чужой кровати. «Не самое лучшее решение», — саркастически подмечало сознание, но что оно вообще такое, чтобы давать Чонгуку советы? Чон аккуратно попытался распутать подрагивающие ноги с омута одеяла, но, поскольку приходилось прикасаться к коже (какая же она, блять, нежная), парень сам не заметил, как начал растягивать это мгновение: массировать выпирающую косточку на щиколотке, очерчивать синеющие венки и, словно невзначай, вести коготками вверх по голени. Оправдываясь перед самим собой, что всё связанно лишь с одеялом и желанием помочь (-Тэ) самому себе, ведь, судя по всему, соседу вполне комфортно быть раскрытым и сверкать медовой кожей, в отличие от глотающего слюни Чонгука. Он прикрыл его до груди, облегченно вздыхая над плечом спящего парня, что почувствовал горячие дуновение и тихо проскулил, заерзав под Чоном, который равновесия ради поставил руку на матрас рядом с взлохмаченной головой, нависая над ним. Всё, что он мог сейчас делать — молиться. Молиться, чтобы Тэхен не решил с какого-то перепугу повернутся на спину, иначе, боялся Чонгук, их агрегаты в полной боевой готовности грозят столкнуться и уничтожить, как минимум, одного натурала в этой комнате. Удивительно, но страх кончить от случайного прикосновения был куда страшнее возможности слететь с катушек окончательно. Он занервничал, когда Ким шевелиться начал и ладошка тут же вспотела, от чего заскользила по покрывалу. Пиздец подкрался незаметно, сказал бы он, если бы не боялся дышать. Шестерёнки в голове заскрипели и закрутились в противоположную сторону от здравого смысла, подкидывая новый материал для ручной работы, если он не решит изнасиловать спящего соседа прямо сейчас конечно. Хотелось бы добавить, что спал тот как убитый. Чонгук сжал зубы, медленно сгибая в колене ногу, чтобы как можно аккуратное поставить рядом с чужим бедром, и не доведи господь зацепить, что не стоило бы. Тэхен заерзал, а парень над ним дыхание задержал, собираясь с силами, чтобы оттолкнуться от матраса и не свалиться обратно. Для этого ему пришлось немного наклониться, чтобы на манер пружины отскочить, но он не рассчитал одного — стояк упрется в тазовую кость Тэхена, вызывая волну дрожи. Чон разжал локоть, отталкиваясь от кровати, и, пытаясь удержать равновесие на одном колене, замахал руками. — Лучше бы он жопой сверкал, честное слово, — прошипел Чонгук, отодвигая край джинс, чтобы те меньше давили на возбужденную до боли плоть. — Доктор мы её теряем! Теряем мою натуральность! — стоя коленом на крышке унитаза, истерично смеясь, словно играя роль хирурга в каком-то медицинском сериале, тихо пищал он. ///// Всю ночь им снились весьма… Весьма увлекательные сны, один ярче другого. Правда Чонгук предпочел назвать их кошмарами, в отличие от Тэхена, бесстыдно заявившего, что его хорошенько выпороли. Блять, спасибо за объяснение, Чонгук слышал. Собственно говоря, у себя в голове, он его и «наказывал» кожаным хлыстом. Расскажи они друг другу сны, подумали бы, что снится им одно и тоже. Рано утром Чонгук поспешил на экзамен, оставив Тэхена наедине со своими тараканами, что вовсю трубили, словно на повторе, о том, что пора заканчивать. Пора излить душу, отпустить и начать жить спокойно, но для начала наглядно продемонстрировать, чему научился за последний месяц. Попытаться в последний раз заставить сердце безразличного короля трепетать. ///// Стоило зайти в аудиторию и увидеть учительский стол на возвышении, за которым неизбежно находился преподаватель, как все теоретические знания, что хранились в скудной коробочке Чонгука, мигом вытеснило всякое возбуждающее безобразие, где он, примерный сын и ученик, Чон Чонгук, в одеяниях Адама, втрахивает в этот самый стол другую, менее ответственную и весьма беззастенчивую персону. Судя по оглушительным стонам и звонким шлепкам в голове, конечно же, стонет тот весьма развязно. Он бы так и стоял на проходе, если бы не нервный Чимин и его неустойчивая к пересдачам психика. «Я скорее палец отрежу чем приду к этому мудаку ещё раз!» — кричал прямо перед кабинетом он, агрессивно жестикулируя руками и вспоминая, как на нем отрывался старый ворчун, после того, как узнал, что парень переспал с его дочерью и свалил, как говорится, в рассвет. Парень толкнул Чонгука меж лопаток и приветственно кивнул мужчине за столом, что проводил его недобрым взглядом. — Это плохо… —пробубнил он, а Чон его полностью поддержал, мотая головой в попытках избавиться от навязчивых фантазий, чтобы не щеголять потом перед однокурсниками со стоящим членом. Не хотелось быть жертвой этих юмористов и оправдываться, что эрекция у него не на латынь и не надо выкрикивать остроумные выражения на этом гребаном языке. Просто всё куда хуже, чем они могли бы представить, но услышать как Тэхен на латыни просит его двигаться грубее, быстрее, умоляет дать ему кончить и признается в любви во время срывающего крышу оргазма… Ну, он бы не отказался, это уж точно. В общем, за билетом он пойдет с напряжённой дубинкой между ног. Экзамен прошел на удивление хорошо, он по крайней мере сдал и научился не обращать внимания на насмешливо выгнутые брови. Чонгук решил не выглядеть как умственно отсталым, прикрывая сумкой требующее внимание место, а выйти с гордо поднятой головой и лёгким румянцем на щеках. Чему быть — того не миновать, думал парень ровно до того момента, пока не вышел за территорию университета, а потом резко захотелось сброситься с моста или решить эту проблему раз и, хотелось бы, конечно, навсегда, но это как получится. Почему-то казалось, если всё пройдёт отлично, то стоять у него будет двадцать четыре часа в сутки по нескольким причинам. Например, воспоминания и, может быть, фотографии? — Чонгук, тебе плохо? — обеспокоенно спросил Чимин, наконец закончив свою гневную тираду, положив руку на плечо парню, что сначала бледнел, потом покраснел, а потом стал настолько белым, что, казалось, просвечивается. — Мне не плохо. Мне просто фантастически, неъебенно ахуенно, — выдохнул он и перевел взгляд на опешившего друга. — В смысле я ахуеваю так, что небо в алмазах и реки молочные. — Не понял метафоры, но про стояк не парься, — снисходительно улыбнулся он. — Ты просто лишний раз продемонстрировал, что хорош во всем и везде. В буквальном смысле, —поиграл бровями, высовывая язык. — Просто отлично, я же пал жертвой неуместной похоти, спасибо за напоминание. Ещё и этот опоссум предложил мне рот помощи, — вспоминая как какой-то миловидный парень за первой партой недвусмысленно намекнул на отсосать после экзамена, вскинул руки Чон. — Скажи мне, где я так провинился? — Может ты причина чьей-то неразделённой любви и тебя прокляли? В смысле, чтобы твоя артиллерия всегда была в боевой готовности стрелять в потолок, — этот парень, черт возьми, откровенно потешается. — Может ты закроешь рот, пока кто-то другой его не занял? — улыбнулся Чон, сжимая руку на зашейке друга. — Например, кто-то с сиреневыми волосами и тупой татуировкой на груди. — Она несёт глубокий смысл, чурбан! — обиженно сопел Пак, пытаясь отодрать чужую руку. — Я почти уверен в этом! — Не глубже чем… — тут-то он и решил замолчать и погладить чужой загривок, ослабив хватку. И чего он взбесился то? Разве кто-то кроме Тэхена виноват в его недержании? — Ладно, прости. Дело молодое. Организм всегда готов даже когда незачем, больше про твою дубинку не шучу, — растирая шею, уже весело говорил студент и, когда на горизонте замаячила яркая макушка, он хлопнул в ладоши и ускорил ход, напоследок оглянувшись. — Иди и займись ручной работой, пока я буду вылизывать каждый завиток интеллектуальной татуировки! — Чимин вскинул средний палец и максимально высунул язык, отбегая подальше от Чонгука, ибо это грозило если не сломанной шеей, то вырванным пальцем точно. Когда был этот переломный момент, что поспособствовал смене ориентации друга, Чонгук не знал и знать не хочет. Ему достаточно детальных подробностей сексуальной жизни двоих адреналиновых наркоманов, иначе, судя по местам увлекательного времяпровождения, их не назовешь. Чона это только развеселило, он помахал на прощание другу, улыбнувшись, и повернул к общежитию. Где его уже ждал готовый физически, но не морально, Тэхен. Парень бегал по комнате, разбирая завалы одежды, вытирая пыль и поливая цветы одновременно, намереваясь в первую очередь удивить порядком. Он искренне надеялся, что это шокирует не сильнее чем-то, для чего всё это делается. Нет, серьезно, будет обидно, когда в конце прозвучит «не ожидал, что ты убираться умеешь», а не «может на столе попробуем»… Это оказалось сложнее, чем думал Тэхен, поэтому на последнем вздохе вещи были комком запихнуты в шкаф, кактус поставлен в раковину, а книги перевёрнуты на другой бок в лежачем положении. Победно скрестив руки на груди, он затолкал ногой футболку под кровать, вспоминая где находятся его ручки, но все безуспешно, поэтому он взял её со стола соседа и нарисовал на руке два крестика. Чтобы не забыть про бедное растение и одежду. К слову, Ким хотел даже приготовить что-нибудь, но дошел к выводу, что это как-то слишком много сюрпризов для первого раза. Не хватало чтоб Чонгука инфаркт ёбнул от удивления. Поэтому он достал телефон и сделал фотографию на фоне чистой комнаты. На память, так сказать. По времени, у Чона должен уже был закончиться экзамен, поэтому Тэхен выключил телефон и положил его на подоконнике рядом с чужим блокнотом с железным человеком. Он подхватил на руки розовые трусишки, что на днях забрал с почты, и, виляя бедрами, напевал какую-то избитую временем мелодию, направляясь в ванную. Пока он принимал душ и в голос пел любимую песню из многосерийного аниме, звонил телефон, который так и не был услышан, впрочем как и удары в сопровождении угроз за дверью. Как только вода стихла, он принялся сушить полотенцем волосы, по-прежнему выкрикивая какие-то слова, что порой он сам не мог разобрать. Натянув трусы на немного влажное тело, Тэхен открыл дверь, по привычке бросая через голову комок полотенца, а после оглянуться чтобы посмотреть, что оно как всегда не попало в корзину для грязного белья. — У меня уже маты закончились! Открой чертову дверь, я знаю, что ты дома! — рычали за дверью и Ким поплёлся к ней, раздосадовано вздыхая. Чонгук не в настроении, значит, зря убирался и надел новое белье. — Что ты за человек, блять, такой, — прошипел Тэхен, открывая дверь и проклиная соседа за то, что такие классные трусы зря надел. Чонгук смотрел на него обезумевшими от злости глазами, впрочем, Ким встретил его такими же. Как только Тэхен обиженно сложил руки на груди, наклонил голову и облизал своим по-блядски алым языком припухшие губы, у Чонгука челюсть свело, а по телу словно заряд молнии прошел, концентрируясь в низу живота. Он буквально облизывал взглядом голую, сияющую капельками воды кожу, цепляясь за каждый изгиб, каждую родинку, выпирающую косточку. Медовая кожа покрылась мурашками от потока прохладного воздуха, а кончики влажных волос слегка качнулись, позволяя крупной капле сорваться и упасть на впадинку меж крыльев ключиц. Скатиться по груди, словно направляя взгляд Чона, что, кажется, даже дыхание задержал. Вот чертова розовая ткань впитала влагу. Она плотно сидела на бедрах (скорее всего надета на мокрое тело), обтянула до невозможности причинное место так, что видно было вьющиеся шнурочки вен, разбухших от горячей воды, на которых так некстати завис Чонгук. Бедра качнулись в сторону, и парню резко захотелось спрыгнуть с ближайшего моста. Каких усилий стоило ему поднять глаза, а потом наконец вдохнуть. Зрачки Тэхена то сужались, то расширялись, словно он не в душе был, а краску нюхал. Туман застилал радужку, пропуская редкие, но чертовски яркие вспышки, словно черти разжигали костры, готовясь к грандиозному шабашу. Русые, длинные реснички задрожали. — Особое приглашение нужно? — ухмыльнулся парень, показушно протягивая руку, якобы приглашая в свою обитель. Всё не так плохо, думал он, может не зря пыль гонял. Чон заторможено переступил через порог, снимая джинсовую куртку и обувь. Сделав пару шагов от двери, которая вскоре закрылась, студент замер, шокировано открыв рот. Каким ворам, блять, понадобился их мусор? Если это Тэхен навёл порядок то, мать вашу, По-любому неспроста. Он перевел взгляд на щеголяющего в нижнем белье мимо него парня, что неосознанно (вполне осознанно, на самом деле) вилял бедрами и, подняв руки, потягивался. Юное сердце в очередной раз забилось чаще, но не было легко и летать на крыльях из сладкой ваты не хотелось. Внутри всё сжалось и стало страшно за здоровье Тэхена, ведь разум учтиво подбрасывал всевозможные причины внезапного порыва. И они были напрямую связанные с каким-то мудаком, которого Ким привёл к ним в комнату, пока Чонгука не было, именно это и грозило одной сломанной шеей и оторванным членом. А как иначе? Везде чистота, даже он сам только из душа, глаза шоколадные всё ещё лихорадочно блестят и белье на нем розовое. То самое… Каким-то образом, после минутной слабости, когда Чон позволил себе пофантазировать, эти трусы ассоциировались только с чем-то до тяжести внизу живота неприличным. Не отдавая себе отчёта, он хватает за плечо Тэхена, прижимая того грудью к стене, а сам борется с желание лизнуть лопатки. Тот откровенно шокирован и не вырывается, опасливо поглядывая на соседа, что дышит прямо в ухо и растирает одной рукой кожу поясницы. — Почему у меня такое чувство, будто меня предали? — хрипит Чонгук, задевая губами чувствительную мочку уха. — Я сессию сдаю, а ты непонятно кого к нам тащишь. Парень пытается игнорировать, что звучит как ревнивый муженёк жены красавцы, на которую каждый второй оглядывается. Кажется, ему сейчас будет очень стыдно, ведь рассудок постепенно возвращается, ликующе размахивая путёвкой в психиатрическую лечебницу. Он понять не может, чего хочет в данный момент от самого Тэхена, жертвы его необоснованной ревности и возбужденного члена, что, кажется, вовсе живёт своей жизнью, упираясь бугорком джинс прямо в обтянутые тонкой тканью ягодицы. Скажи что-нибудь, стонет в душе Чонгук, а в противовес отчаянное «молчи, молю тебя». — Накажешь? — тихо скулит своим нереальным голосом Ким, прогибаясь в спине, ведь пальцы чужие проползли вверх по хребту, пересчитывая позвонки. Чонгук лишь ухмыляется и проводит носом по загривку, наполняя легкие тем самым сладким ароматом чайной розы. Ему хотелось бы кричать от радости и уверять прохожих, что мечты, или скорее больные фантазии — имеют свойство сбываться. Следует быть осторожнее с желаниями, все дела, потому что вот Тэхен поворачивается. Вот обнимает его шею и жмется ближе, утыкаясь носом в ворот рубашки, пока Чонгук наслаждается нежной кожей спины, оглаживая каждый сантиметр, сжимая бока и приподнимая белую резинку. Смуглая от природы кожа округлых ягодиц смотрелась настолько аппетитно и сладко, а Тэхен так надрывно простонал, стоило ткани натянуться, что Чон, пытаясь совладать с собой, обнял соседа за талию так крепко, как только мог, прижимая к себе. Ким растерянно пробубнил что-то в плечо, обнимая в ответ, и тщетно попытался скрыть румянец на щеках. Горячее дыхание скользило по коже спины, что и без того горела от рук Чонгука. — Ответь, — как-то загнано вышло, но Чон предпочел не обращать внимания на собственный срывающийся голос. Он сам не знал, почему это его так волнует, но вопрос в голове навязчивой мухой крутится в голове. — Скажи, здесь кто-то был сегодня? — Да, — жужжание прекратил размашистый удар хлопушкой, размазывая насекомое по стене ровно также, как и моторчик растерянного Чонгука, что рефлекторно сжал объятия. — Могу перечислить, — Чон вздрогнул, поднимая полный неприкрытого ужаса взгляд. Не один, блять. Очешуенно, нечего не скажешь. — Например Чон Чонгук. Глухой и, судя по всему, слепой идиот, с одной лишь уборкой на уме, — прошептал на ухо и улыбнулся. Так ярко и смущённо, с алым румянцем, что сердечко Чонгука нервно забилось, словно птица в клетке и, черт возьми, она рвалась к себе подобной, которую Чон отчётливо чувствал в прижатой к себе груди. И вдруг стало так отвратительно хорошо, как в ненавистных мелодрамах, но, стоит признать, он никогда бы не променял это чувство, этот момент, этого человека на что-то иное. Чонгук царапнул коготками торчащие лопатки, тихо млея от судорожного вздоха, от которого покалывают кончики ушей, а руки увереннее скользят вниз. Тэхен отрывается от его груди, масляными глазами смотрит, а губы его расплываются в совершенно новой улыбке. Он обхватывает по-детски невинные, милые щёчки соседа дрожащими от волнения ладошками. Их взгляды пересекаются. Всё это кажется полным безумием, но Чон улыбается в ответ, заворожено наблюдая как преданно и нестерпимо медленно приближается лицо парня. Как дрожат длинные ресницы, веки медленно прикрываются и капелька снова срывается с чёлки, исчезая через мгновение между прижатых губ. Неясно, когда трепетный поцелуй, с ласковым перебиранием Тэхеном темных волос, превратился в сметающее всё на своём пути в поисках горизонтальной поверхности безумие. Безделушки и канцелярия одним взмахом руки отказались на полу, освобождая стол, что тут же был занят очаровательной задницей всё ещё в белье. Чонгук всеми силами удерживал ткань, не давая ей слететь с бёдер после очередного рывка Тэхена, что, кажется, не разделял необъяснимую любовь соседа к розовым трусам. Он недовольно прикусил нижнюю губу Чона, растягивая пуговки его рубашки, которых, кажется, ёбаный миллиард, иначе почему он так до того это делает? Брюнет, прикрыв глаза и едва не мурлыча, ведёт языком по пульсирующей венке на шее, пока дрожащие, по истине эстетичные длинные пальцы борются с петельками и пуговками. Чонгук ухмыляется, уткнувшись губами за ухом Тэхена, и тот прекрасно это чувствует, впрочем как и подрагивающие от возбуждения мышцы пресса под кончиками пальцев. Видеть и чувствовать — совершенно разные вещи, доходит к выводу парень, очерчивая напряжённые мышцы, и протяжно стонет, стоит ему уловить открывшуюся перед ним картину целиком. Распахнутая рубашка безвольной тканью свисала с плеч, крепкая грудь и ореолы темных сосков, массивный ремень и, чёрт возьми, Чонгук, собирающийся снять одежду. Тэхен приподнимается, чтобы притянуть за воротник парня к себе и укусить протестующе нижнюю губу, потому что каждый имеет право на фетиш. Он готов простить любовь к розовым трусам, если Чон останется в расстегнутой рубашке и продолжит сводить с ума несчастного студента. Ким пробегается пальчиками по горячей груди, царапает напряжённые мышцы живота и шумно выдыхает в поцелуй. Бляшка ремня обдает холодом. Ремень змеёй выскальзывает со шлеек прямо на пол, а шальные ручки растягивают брюки и тянут их вниз, от чего Тэхен прогибается в спине и, пользуясь моментом, прикусывает ключицы. Хриплый стон прямо в пылающее ушко и Ким спрыгивает со стола, резво оборачиваясь вместе с Чонгуком, что звёздочки в глазах в созвездия складывает, и толкает его на стол. Тонкие пальчики поддевают резинку белья, опуская до колен, чтобы через мгновение сорвать их с ног вместе с брюками, попутно опускаясь на колени. Чонгук смотрит сверху вниз, наклонив голову, запускает руку в распатланные волосы, поглаживая и робко толкая макушку. Тэхен поднимает совершенно черные глаза, шальные, будто пьяные, полуулыбка на лице и такая немыслимая жажда, отчаянный голод. Языком пробегается по алым губам, хватаясь за крепкие бедра. Чон скользит по лакированному дереву ближе к краю, во всех его метафорических и не очень смыслах, и уже практически стоит, лишь опираясь на стол и ласково перебирая светлые пряди между пальцев, любуясь открывшейся ему картинкой. — Блять, — хрипло выстанывает Чонгук, откинув голову, когда Тэхен прижимается губами к внутренней стороне бедра, легко проводит языком, будто слизывает с верхушки мороженного сладость, и выдыхает раскаленный воздух на поджатые яички. Тэхен откровенно издевается, словно мстит за всё-то время, проведенное один на один со своими мыслями, чувствами и правой рукой. Он целует основание, прихватывая губами, с обеих сторон, а Чона от этого пленительного тепла, горячего дыхания, нажима мягкого языка, разрывает желанием просто сжать волосы и насадить его на собственный член.Сдерживает себя из последних сил, вместо волос сжимая край стола. Он тяжело дышит, прикусив губу, умоляет себя смотреть в потолок и не переводить взгляд вниз. Не прослеживать взглядом юркий язычок. Не любоваться румянцем, дрожащими ресничками и сияющими глазками, словно его член — всё, о чем тот мечтает, и не думать, что готов быть персональным джином и исполнять желания примерно вечность. И все эти «не» разом растворяются, подобно кристаллам сахара в кипятке, когда Тэхен сладостно мычит, непозволительно долго задерживая язык на одной из выпирающих венок. Ким мягко поддевает головку, собирая капельки смазки, и, совершенно по блядски, смотрит снизу, глаза в глаза и… Боже, это же сам грех во плоти, думает Чонгук и откровенно теряется, не зная куда смотреть: на размазывающий его собственную смазку по губам острый кончик алого язычка, или в глаза, темные-темные, в которых вселенные разрушаются и планеты взрываются, а потом Тэхен нежно дует на головку и он не выдерживает. — Ну же! — почти рычит Чонгук, сосед довольно ухмыляется, прикрывая веки, и, боже, блять, берет, наконец, в рот. Совсем чуть-чуть обхватывает губами, но Чон уже готов кончить. Когда же эти совершенные, искусанные губы плотно, чертовски медленно и до невозможного горячо скользят вдоль члена; когда язык беспорядочно, широко мажет со всех сторон; когда он чувствует, как головка упирается в горячее горло, а рвотных позывов всё нет и нет; когда Тэхен гортанно стонет и вибрация крошит его мозг вдребезги — Чонгук толкается вперёд. Сжимает чужие волосы так сильно, что по телу расходится вторая волна, затапливая рассудок. Чон смотрит, смотрит, смотрит и не в силах насмотреться в чужие глаза, что сверкают, подобно бенгальским огням, с неприкрытым вызовом. Не будь у него во рту член, Тэхен бы ухмыльнулся и облизал губы, сводя его окончательно с ума, Чонгук уверен. Сознание засыпает лавиной похабных фразочек, пошлых кличек и извращённых прозвищ. Парень проклинает свою чертовски неуместную застенчивость и глупый страх. — Твои губы так ахуенно смотрятся на моём члене, — хрипит Чонгук не в силах сдержать язык за зубами, толкая голову дрожащего парня на себя. Тэхен судорожно выдыхает через нос, скользит руками по собственной груди вниз, за резинку нижнего белья. Он полностью расслабляется, подчиняясь руке на загривке, позволяет беззастенчиво трахать себя в рот. Скулит, сжимая пальцы под бельем, чтобы хоть немного уменьшить возбуждение, но Чонгук совершенно не способствует этому, придумывая новые и новые фразы, от которых мозг превращается в желе. Головка раз за разом скользит по глотке, а сам парень едва сдерживает постыдные стоны и чуть было не скулит, когда Тэхен, приноровившись, мажет горячим, скользким языком вслед за губами.А глаза, черные-черные, широко открыты, ловят каждый вздох и глоток вязкой слюны, следят за вздымающиеся грудью и капельками пота, упорно избегая зрительного контакта, чтобы в тот же момент не спустить в новое белье. А Чонгук словно мысли читает. Останавливает парня, гладит загривок и (храни его Олимп) улыбается с каким-то слишком явным предвкушением и чувством превосходства. Ким наконец поднимает взгляд выше губ и смотрит потеряно, загнано, словно кто-то сейчас скажет, что это была шутка, а его снимала скрытая камера, которая, будь это на самом деле так, незамедлительно лишила бы анальной девственности одну или две задницы, в зависимости от количества соучастников. Теплая ладонь, поглаживая высветленные пряди, словно послушного щенка, медленно скользит к линии челюсти. Кончики пальцев оглаживают подбородок, приподнимая, от чего покрасневшая головка выскальзывает из обжигающего рта ложась на розовый язычок, приветливо выдвинутый вслед. От ощущения тяжести на языке и осознания чему она принадлежит, от вида струящейся с широких, крепких плеч белой выглаженной ткани, довольной ухмылки и лихорадочно блестящих глаз, от поглаживающего скулу большого пальца Тэхена кроет окончательно и бесповоротно. Он ведь думал, что уже достиг точки не возврата, а оказалось нет, вот она, прямо перед ним. — Ты точно делаешь это впервые? — Чон тяжело дышит, сдерживаясь от желания разложить парня прямо сейчас, а Тэхен уголками губ улыбается, кивает и (блять, за какие грехи сейчас расплачивается Чонгук?) вылизывает каждый миллиметр плоти, обильно смачивая слюной. Теперь крышу вместе с потолком срывает ему. Что это за девственник то такой? — Следующий раз куплю тебе поводок, — хмыкает Чонгук и не шутит. Ким понимает, стонет, сжимая основание собственного члена, не в силах удержать фантазию, буйствующую в голове. Отстраняется немного, тихо млея от того, что ему буквально пообещали продолжение. — Сделай хоть что-нибудь сейчас, — скулит Тэхен, уткнувшись лбом в бедренную косточку. Горячие руки скользят по его шее, оглаживают плечи и лопатки. — Тогда поднимись, — не понимая чьими молитвами он не кончил от этого чертовски соблазнительного, низкого с хрипотцой, завлекающего и хуй знает ещё какого голоса, Тэхен, сжимая накачанные бедра, на которые слюни пускал больше месяца, удерживая равновесие, ведь коленки дрожат и подгибаются, встает. Он бы с удовольствием спросил у самого себя, какого черта вдруг смущаться начал. Кто же знал, что стоять впритык окажется куда более неловким чем на коленях, насаживаясь ртом на член. Чон сам не ожидал, что румянец подействует на него как красная тряпка на быка, когда с силой впился в опухшие алые губы, сжимая в руках упругие ягодицы явно именно для него природой сделаны. Они неуклюже добираются до ближайшей кровати, на аккуратно застеленные простыни которой тут же падает Тэхен, шумно дыша и отползая ближе к подушке. Чонгук, под протестующий скулеж, скидывает на пол когда-то идеально выглаженную рубашку, наваливаясь сверху парня. Не теряя ни минуты, он припадает к до невозможного сладким губам, устраиваясь удобнее между смуглых ножек. Поглаживая и приподнимая одной рукой бедро, Чон влажными поцелуями мажет по шее, приделяя особое внимание нервно дергающемуся кадыку, от чего сосед рвано выстанывает что-то, закинув голову, и неосознанно ноги шире расставляет. Горячая ладонь обжигает внутреннюю сторону бедра, пробираясь под кромку нежно розового белья, задирая ткань все выше. В уголках глаз мгновенно скопились солёные капельки, когда Чонгук скользнул пальчиками по мошонке, приближаясь все ближе к пульсирующему колечку мышц. Края нижнего белья впивались в пылающую нетерпением кожу, от натяжения ткань давила на возбуждение, а всё, что оставалось Тэхену — это кусать себя за ребро руки, зажмурив глаза, и потянутся к резинке трусов на свой страх и риск, отчаянно желая избавиться от них. На его удивление, Чонгук не только позволил, а сам стянул их за долю секунды, припадая губами к нежной коже бедер, ранее скрытой бельем. Сейчас, все тайные желания прямо перед ними. Горячие, покрытые испариной и со стеклянными, невидящими ничего вокруг глазами. Они и есть фетиши друг друга. Чонгук ведет языком по нежной коже, надавливая, припадая губами, пока Тэхен душит любые звуки, прокусывая кожу до крови. Он мелко дрожит, пальцы ног и мышцы голени сводит судорогой, когда парень кончиком языка обводит сжатое колечко мышц. Вылизывает тщательно, держа ногу под коленом, задрав её, и упивается отчаянными стонами, больше похожими на скулеж. Тэхен не может выговорить и слова, не контролирует больше ни себя ни ситуацию в целом — ему остаётся только отчаянно стонать. Ручонки Чонгука скользят по бёдрам вверх, пока старший, уловив мутным взглядом алый язык, молит прощения за всё грехи и отдается им же сполна. Чон думает, что с радостью примерял на себе роли до бесконечности, если это значит любоваться пунцовыми щеками и пьяно-трезвым бредом, а Тэхен, кажется, нашел того самого падшего ангела, грёбаного искусителя и само воплощение греха, что так долго скрывалось за милой кроличьей улыбкой. Они оба, кажется, нашли, что никогда не искали, но потерять было бы ужасно неприятно. — Тэхен, — хрипит парень, сбрасывая покрывало, подушку с кровати, будто расчищая поле боя, и тянется за поцелуем. Сминает истерзанные губы, пьет до дна, растягивая его для себя пальчиками. — Тэхен, — бубнит в бреду Чонгук, выцеловывая каждый сантиметр кожи шеи, плеч, кусает ключицы. —Тэхен, — едва слышно шепчет прямо над сердцем, которое всё ритм найти не может, отбивая нелепую чечётку в грудной клетке. Киму уже кажется, что имя его — проклятье для него самого, не иначе, ведь услышав его из уст Чонгука, всё внутри натягивается дрожащей струной, играет новыми нотами, доселе неизвестными. Он теряет момент, когда на члене соседа начинает блестеть от смазки презерватив, но четко чувствует первые толчки. Настолько четко, что едва не кричит, срывая голос. Он резко осознал, что не был готов к подобному. Он использовал чертовы бананы совсем иначе. — Тише, котёнок, — дрожащим голосом бубнит в мокрый от пота блондинистый висок Чон, неосознанно сжимая руками бока, чтобы не сорваться. — Не сжимайся так сильно, расслабься, — сцеловывает с век слёзы, гладит живот, грудь, играясь с сосками, чтоб отвлечь и дать привыкнуть. — Всё в порядке, — будто пьяный лепечет Тэхен, глупо улыбаясь и зачесывая чужую мокрую чёлку назад. Он смотрит в черные глаза, сверкающие то ли звёздочками, то ли слезами жертв этого демона (и никак иначе), обхватывает ногами бедра и для уверенности кивает. Чонгук облизывается, с рыком врываясь в податливое тело. С его лица вмиг исчезают горячие ладошки, перемещаясь на плечи и впиваясь короткими коготками в кожу. Ритм движений куда чётче ритма их сердец, что словно с ума сошли, ломятся куда-то сквозь кости и мышцы, вибрацию посылая по всему телу. Они что-то бубнят друг другу сорванными, хриплыми голосами, отдаваясь целиком и полностью, словно в последний раз. Чон оставляет поцелуи-метки куда губы коснуться — Тэхен кровавые полосы на теле, прогибаясь, скуля, умоляя и сжимаясь раз за разом. Чонгук не останавливается, даже когда этого просит Тэхен, просто не слышит, впрочем как и тот сам себя, продолжая остервенело врываться в разгоряченное тело. Они оба на грани, по лезвию ножа идут, взявшись за руки, но в пропасть не срываются, умело балансируя до поры до времени, продлевая момент эйфории, истязая друг друга, выжидают кто первый сдастся. Хотя знают, что сдадутся оба, как только кто-то из них пошатнется. Одновременно, в сопровождении рычания и особо глубокого, до крови укуса за плечо; протяжного, глубокого, охрипшего стона на ухо и алых подтёков на спине. Они долго пытаются отдышаться, обессилено развалившись на узкой кровати, устало прикрывая глаза. Чонгук переводит взгляд на сморенного соседа, любителя есть бананы и оставлять с-под них кожуру там, куда долетят, что отчаянно борется со сном. — Засыпай, малыш, всё хорошо, — тихо шепчет на ушко, получив в ответ глухое мычание, улыбаясь совершенно по другому, приобнимает за плечи, подтягивая к себе. Тэхен быстро устраивается под боком, жмётся к горячему телу, закинув на него руки, ноги, пока Чон заворожено чёлку с его лица убирает. — Сладких снов. ///// Утром Тэхен просыпается нагой, с болью в пояснице и при ясной памяти. Просыпается от холода и возмущённого крика с кухни: — Ким Тэхен, что делает в раковине сраный кактус?! Он улыбается совсем по-дурацки, поднимая с пола покрывало, в которое укутывается. Через несколько секунд улыбка спадает с его лица и хочется бежать так далеко, как только можно. Перевестись на другую смену, чтобы не встречаться с Чонгуком, или лучше в другой университет на другом конце Кореи. Стыд и страх топят все нежные чувства, что подобно душистому дурману расцвели под покровом ночи. Чонгук залетает в комнату в одних трусах с горшочком в одной руке и кактусом в другой, улыбается, хотя вроде кричать собирался, вот только на лице у Тэхена застыли слезы и, кажется, ему сейчас не до дурачества. Парень роняет нахрен растение, обещая себе извиниться перед каждой его сломанной иголочкой, в пару шагов оказывается рядом, с опаской вытирая влажные дорожки на щеках. Теперь страшно и ему. — Всё в порядке? Тэхен, что-то не так? Сильно болит? — тот на каждый вопрос мотает головой, а у Чонгука мозги от чувства вины взрываются. — Если ты перестанешь плакать, я тебя поцелую, — идет ва-банк он совсем не ожидал, что сосед начнет рыдать пуще прежнего, уткнувшись ему в плечо. — Ты так не хочешь чтобы я тебя целовал что ли? — Хочу, — обижено скулит Тэхен, сжав того в объятиях. — Тогда подними голову, я вытру твои слезы, предложу встречаться и мы поцелуемся. Он смотрит в глаза Чонгуку, ища подвох, но его и в помине нет, поэтому всё идет по незамысловатому плану парня, и Тэхен уже согласно кивает, заливаясь румянцем, чувствуя широкую ладонь на заднице. А дальше — по накатанной, только без бананов и трусов на подоконнике.