Отвращение

14 июня

— Was ist sein Beruf? — Er ist ein Zahnarzt. — Richtig. На сегодня достаточно. К следующему занятию составь три диалога по примеру в шестом задании, — затупившийся за время урока карандаш подчёркивает номер в учебнике, — и переведи девятый текст из тетради. Увидимся в четверг. — До скорого, — встаю следом, чтобы проводить до двери. У порога Алексей разворачивается, чтобы поцеловать меня в уголок губ и, шутливо козырнув на прощание, покидает квартиру. После щелчка английского замка опускаюсь на корточки: достало. Достало быть бесхребетным слизнем, достало ему улыбаться. Даже учить тявкающий язык этих бюргеров достало! Как же сказать «прости-прощай», избежав неудобных вопросов и сцен, достойных МХАТа? Зачем вообще согласился на альковные игрища с собственным репетитором, дубина? И дался этот немецкий, в двадцать три-то года. Ха, нашёл корень зла, молодчина. Ноги затекли, и в мышцах неприятно тянуло и покалывало, когда нашёл в себе силы подняться и подойти к холодильнику — банка пива нужна как никогда. Возможно, не одна. Погребенный под кучей хлама мобильник хрипит стандартную мелодию, соседский кошак противно канючит, возжелав плотской любви в середине июня. Ебанутое создание, опять весь подъезд обоссал. Хотелось бы призвать хозяйку к ответственности, да у старушки маразм уже как минимум тот год, который я имею честь квартироваться в этом клоповнике. О, вот и ты, моя жестяная отрада, таящая нектар! Я успел по тебе соскучиться! Правда, Алексей не одобряет мою склонность к выпивке, да кто его спра… Раз. Руку, держащую банку, свело судорогой до боли. Два. Низкое гудение в ушах, такое, будто сабвуфер в черепушку засунули и выкрутили на полную. Три. Я уже не… Прихожу в себя на полу, причём, от собственного крика. Осознав это, затыкаюсь и пытаюсь подняться. Чёрт, здесь невыносимо, преступно светло, солнце должно быть запрещено законом! Рвотные позывы заставляют ринуться в санузел. И только умывая лицо и полоща как следует рот, замечаю, что девственная пивная тара до сих пор зажата в левой руке.

18 июня

— Головные боли беспокоят? — молодой невролог, только-только окончивший интернатуру, поочередно оттягивает мои нижние веки. Клад ищет, не иначе. — Нет вроде, — почти не соврал. Не говорить же про птичку «перепила», которая почтила меня своим присутствием трижды за последние полгода. Мелочь, не достойная упоминания. — Хм-м… — давай-давай, вспоминай, что у нас дальше по программе. Последить за молоточком? Поскакать на одной ножке? Не томи, ну! — Можете быть свободны. — Что, вот так сразу от ворот поворот? А как насчёт узнать друг друга поближе, ужина при свечах? У вас, врачей, просто обязаны быть свечи! Положа руку на печень, скажу откровенно: не готов стать подсвечником. — Илья Михайлович, — неужели одумался? — не забудьте карточку. Рецепт найдёте в начале. Всего хорошего. — Даже не поцелуешь на прощание? Ну и чёрт с тобой, ковбой, всё равно ты не в моём вкусе. — До свидания, — прикрываю дверь кабинета и выбрасываю листок с рекомендациями в урну для использованных бахил. Сидящая в ожидании своей очереди женщина, подслеповато щурясь, обращается ко мне: — Владислав Евгеньевич, я вам кровь принесла, а направление на ЭЭГ сказали взять у вас. — Не стоило так напрягаться, дорогуша, я сегодня уже позавтракал, — ухмыляюсь и ускоряю шаг. Ну а что, пусть очки носит! С мозгами в комплекте. *** Первая половина дня вроде удалась — после поликлиники отлично захавал бомж-пакет и вздрочнул на порнушку производства наших восточноевропейских товарищей, но после двух пополудни позвонил Алексей и сообщил, что заглянет буквально через полчаса, поэтому я обязан — обязан! — его принять с распростёртыми. Сволочь бритая. И не спрашивайте, в каких местах! Мечты о сладкой дреме под бубнеж дворовых бабулек и галдеж их внучат накрылись тем местом, откуда мы все родом и куда я ни разу не заглядывал ввиду ориентации. Два часа спустя он клюёт меня в щёку, подхватывает то, что еще не успел нацепить и чапает на выход, весь из себя удовлетворенный, что-то мурлыча о хорошо проведенном времени в обществе великолепного меня. Кто бы сомневался! Иначе ты и не заваливался бы в мою койку после каждой склоки с… Алёной? Олесей? Никак не запомню имя твоей женушки. И как тебя, любителя твёрдых предметов, вообще угораздило. Не моя печаль. Но как же ты меня… Раз. Перед глазами отплясывают ритуальный танец цветные «мушки», в ушах снова звучит шаманский бубен. Два. Стараюсь изменить траекторию падения так, чтобы не зацепить по пути вешалку. Три. Auf Wiedersehen, meine Freunde. Памятуя прошлый опыт, пошатываясь, двигаю к отвратительно белому, но упоительно фаянсовому и прохладному другу, не дожидаясь сигнала от желудка. Наверное, всё же стоило послушать того душку в белом халате, а не строить ему глазки. Да ладно, шучу, ничего он мне интересного не поведал, только заученные команды давал. Топ выискался. А я, знаете ли, во всех смыслах предпочитаю сверху. Ха-ха, какой я шутник и каламбурист. Только вот не весело ни разу. *** Восемь вечера, а это означает пробежку. Ноги в кеды, музыку в уши, обещания подсобить в скорой смерти детворе на самокатах — готовность номер один! Пять минут — полет нормальный. Разве что чертыхнулся, чуть не вляпавшись в собачницу с карманной блоховозкой, которая «добрая и хочет познакомиться». Эта сука — в смысле собака — на прошлой неделе меня пыталась хватануть за ногу. И верещали они обе до усёру, что кабсдошина, что хозяйка. Кобеля бы им, хотя бы одного на обеих сразу, а то на прохожих кидаются почём зря. И нет, я не сексист, а человек с критическим мышлением! Сам сегодня и подрочил, и потрахался, теперь вот люблю весь мир. Ну-у, почти весь, я же не блаженный. Кстати, о блаженных: на днях матушка грозится совершить крестовый поход в мое уютное богохульное, под стать мне самому, гнёздышко. Ей что, дома детей, восьмиклассника-распиздяя Антона и дошкольницы Кристины не хватает, нужно и старшенькому пенетрацию головного мозга обеспечить? Не для того съезжал! Вот новый поворот. Сейчас сверну, а там метров двадцать до подъезда. Сзади надрывно сигналит машина, и я чуть не впечатываюсь с размаха в кирпичную стену боком. Вот где истинные пидорасы, люди с нетрадиционной социальной ориентацией! Сдернув наушники, резко поворачиваюсь к железному коню и его всаднику-козлу. — Ой, наверно, напугал вас. Хотел вот спросить, вы не подскажете, где… — из окна высунулась плюгавенькая голова. — Водить к купленным правам не приложили, полуёбок? — и был таков. Да, я смельчак, когда до убежища чуть менее дюжины метров. Водила еще что-то возмущенно-оправдательное лопочет, но я уже бегу по ступенькам к лифту. Что? Снова сломан? Я так не играю. Что ж, ножками, ножками. Заодно и задницу тощую подкачаю. Мечты-мечты… Уф, шесть этажей преодолены. Willkommen, herr… Интересно, как на языке Гёте и Гитлера моя фамилия пишется? Надо будет спросить у Алексея. Алексей. Чёрт. Проблема nummer ein. Ничего, прорвемся! Как плотина по весне. Только бы с проблемой nummer zwei, моей дражайшей мамулей, не столкнулся — битва титанов неизбежна, а у меня аусвайс на небо не готов!

22 июня «Дзиннь! Дзинньхррр!» Да иду я, иду! Только уснул после ночной смены. Дверного глазка не водится, так что вслепую открываю дверь, подтягивая шорты… — Здравствуй, Илья. — Опа, мамаша, вы себе и представить не можете, как я вам не рад! Не дожидаясь приглашения или внятного ответа на приветствие, эта… эта протискивается в прихожую. Мне остается только вздохнуть и посторониться, чтобы она разулась. За тот год, что мы не виделись, она нехерово сдала, как-то усохла даже. Привычная закрытая бесформенная одежда превратилась в измочаленную ветошь, а из-под нелепого платочка выбивается прядь цвета соли с перцем. Про лицо ничего не скажу, не разглядел. А ведь ей и сорока пяти вроде нет… Брр. Медицина бессильна. Зол ли я сейчас, позевывая и пытаясь, как Нео, пожаловать в реальность? Разве что на себя: не стоило давать свой новый адрес, спал бы тогда сейчас в свое удовольствие. — … и церковь. — Виноват? — Мы сегодня едем на кладбище и в церковь. Господи Иисусе, в кого ты такой непутевый, вот твой брат… — поднимает наконец-таки взгляд на меня и слова вымолвить не может. Временно. Сейчас здесь будет жарко и громко. — А это еще что за новости, где твой крестик?! — тычет меня тонким пальцем. И давит, давит. Отстань, женщина, продырявишь, неровен час! Понятия не имею, куда эта медяшка грошовая по цене золотой подевалась. Утопил в речке, не иначе, когда в летнем клубе под открытым небом тусил. Да прекрати уже, не прячу за грудиной эти ваши аксессуары с атрибутикой, не надейся! — Понял. А зачем? — Молодец, мужик. Кажется, она только пуще разъярилась, ё-ё-ё… Глаза мамочки расширяются, она хватает ртом воздух и хищной птицей нависает надо мной, будучи на голову ниже, между прочим. — Вот послал же мне Всевышний наказание! И Кристиночка-то у нас девочка прилежная, и на Антошу не нарадуемся, замечательный мальчик… — началось кликушество, можно перевести дух. Наверно, про Особо Православный Праздник забыл, вот и разошлась, как строчка на трусах. Кстати, мамаша, напомню: Кристинку вы затюкали так, что без боженькиного благословения и в туалет не сходит, а Антоша, радость твоя оборзевшая, стоит на учете в детской комнате милиции. Под причитания заруливаю на кухню, вроде, там чай водился. На ощупь достаю кружку, но чуть не роняю, вздрагивая от истеричного визга: — Сатанист! Дьявольское отродье, бес! Да кто тебя надоумил на такую дикость?! — Перст указующий, до этого терзавший то место, где, по ее идее, должен был находиться крестик, теперь сводит знакомство с моим тылом. Не поворачивайся впредь, Илья, к врагу спиной! Подумаешь, татушка поперёк лопаток: «Анонимус_666, купи душу, пока есть». Готический шрифт, кровавый контур, штришки им в тон и «кровавые» же потеки. Никто не жаловался, между прочим. До сего момента. — Мерзость! Богохульство! — да когда же ты заткнешься и свалишь. У меня передоз твоего общества. Теперь ясно, почему женщин за километр обхожу. Наверное, в детстве меня убаюкивала житиями святых или как оно у них там зовется. Стерва. От попа залетела, и понеслась манда по кочкам. В курсе, что твой благовредный мальчиками из церковного хора и воскресной школы не брезгует, а ты — банальное прикрытие? Меня тоже чуть не совратил на супружеской постели, за что и поплатился ушибами разных частей тела. Я костлявым был, вертким и хитрым. Впрочем, костлявость и гибкость так и остались, только хитрость выменял на, слово такое умное, асоциальность, о! Как так называемый папаша перед тобой изворачивался? Никак. Он глава семьи, она по библейским канонам заглядывает ему в рот и не позволяет себе ослушания. Теперь понятно, в кого я скотиной порядочной вырос. Жаль, что у него служба, и он не составил супруге компанию, не то матушка ну очень много узнала бы о второй жизни дражайшего муженька. С моей помощью, естественно, уж с ними я точно бы не обломался и не постеснялся. Состраиваю максимально скорбное выражение лица и отрываюсь от созерцания заваривающегося чайного пакетика. — Это татуировка называется, кому не нравится, может оставить запись в книге жалоб. Предварительно мне ее купив за пожертвования на нужды церкви, естественно, — какая она гармонично-жалкая с этими обмотками, что одеждами зовутся, с печатью чего-то неуловимо горестного на не по возрасту сморщенному лицу. И знаете что? Мне ни капли ее не жаль, сама такую жизнь выбрала. К горлу подступает тошнота, даром, что в последний раз ел часов тридцать назад. — Разве так мы с отцом тебя воспитывали? Это неуважение к родителям, нарушение Заповеди «почитай отца и мать своих», слышишь меня? — тебя только мертвый не слышит, успокойся. И в том не уверен на все сто. — Вот что бы твоя бабушка, царство ей небесное, сказала бы, ты не подумал? — Да, мнение почившей родни волновало, когда набивал, как же. И умерла она, когда мне месяца три было, особого знакомства завести не успели. Что-то мне нехорошо… Шорты снова сползают, неужели резинка растянуться успела за полмесяца? — Немедленно сведи эту… это… Сведи! — Сейчас она сама — земное воплощение какой-нибудь крупной адской шишки. Вижу ее побелевшие раздутые ноздри и практически исчезнувшие с горизонта губы вкупе с аритмично сжимающимися кулаками — вестниками настоящей бури — и сбегаю в сортир, где меня и выворачивает желчью, больше нечем. До ушей доносятся не то проклятья, не то предсказания относительно моего загробного бытия. Отражение в зеркале над раковиной со свойственным ему цинизмом констатирует наличие «фонарей», шикарные мешки под глазами, обтянутые кожей ключицы и неровно отросшую щетину. К моменту моего выхода, религиозно-стихийное бедствие, слава Одину, успело выместись из скромной обители вашего покорного слуги, оставив после себя запах лаврового листа и старости. Надо срочно проветрить, нечего благодати здесь застаиваться. 22 июня — Троицкая родительская суббота. В этот день принято посещать могилы усопших родственников, в особенности родителей.

25 июня — Wohin gehst du heute Abend? — Ich gehe in dem Supermarkt. — Тортика захотелось. — Ich konnte mit dir gehen. — Удивил, так удивил! В нашем договоре пункта о свиданиях точно не было. Ну чего уставился, а? У тебя жена дома, не забыл? И пырится, пырится, будто у меня бубонная чума вылезла. На лбу, да. И вообще, ты меня задолбал уже тогда, когда знакомы не были, понял? — As you wish, — удивленный переезд на английский и нервное почесывание рубцов на запястье. Стараюсь не смотреть на опостылевшее лицо и не вспоминать его родинки на крестце. Бесит. *** Нетрудно догадаться, что сейчас этот хлыщ в брючках сопровождает меня до супера, что-то стрекоча на отвлеченную тему. Светится, будто «Чаппи» обожрался, пес-компаньон. Надо же, столько трахаться с человеком и впервые выйти с ним на прогулку. Я даже не в курсе, сколько ему лет, кстати. Останавливаемся на светофоре, и я чувствую, как он проводит по моей руке, от локтя до кончиков пальцев. Оказаться в бочке с дождевыми червями и то предпочтительнее. Меня передергивает от отвращения… Раз. Нога неловко подворачивается, и я падаю. Меня бьет крупная дрожь, или что-то в этом роде. Два. Надо мной склонился Алексей, отчего становится только гаже. Благо, я его не слышу, потому что наступает Три. *** В карете скорой помощи невозможно вдохнуть полной грудью — воняет выхлопом, и холодно, будто на улице и нет двадцатки по товарищу Цельсию. Глядя на внутреннее убранство, понимаю, отчего люди до больницы не доезжают. Я бы тоже с удовольствием не доехал, ну, правда. Радио сверлом в вгрызается в размягченное серое вещество, фельдшер кричит по рации. Все удовольствия за деньги налогоплательщиков! И спина болит — каталка-то твердая, как лоб моей мамули (который она все на службах своих никак не расшибет). Стоит прикрыть глаза, как снова трясут, задают вопросы… Мрак. Алексея не пустили, и от этой мысли трусоватая крыска внутри меня перестает метаться и, утихомирившись, сворачивается в клубочек. ***

25. 06. 13 Селивёрстов И. М. поступил в связи с генерализованным эпилептическим припадком. В анамнезе психоз, суицидальные попытки. Наблюдение у психиатра отрицает. Рекомендуется госпитализация в ГПБ №7 Послесловие. В палате после обеда тихо и спокойно. Что самое важное, здесь меня никто не достает, да и не колдобит больше (за что спасибо капельницам, наверно, но не уверен), я почти счастлив и умиротворен. Хотя, один молоденький санитар повадился ко мне перекинуться словечком-другим…