не вини меня

Он того времени, когда ночной город спокойствие странное душевное приносил, не помнит почти. Он того времени, когда надвигающаяся темнота ночи тишину за собой влекла такую необходимую до дрожи в теле уставшем после рабочего дня тяжелого, не помнит почти. Зато отлично запомнил время, когда теней несуществующих в темноте кромешной вдруг начал страшиться. В его дневнике никогда хороших оценок не было, но здесь классный руководитель, которая так ласково называла Антошей и по голове ладонью проводила, цепляя волосы часами наручными, обязательно вывела бы самую ровную пятерку с плюсом рядом. Ведь он не только темноты боится, но и тишины. В какой-то момент она вдруг давить начала, а мысли в голове итак больной стали настолько громкими, что крик собственный, наверное, бы не смог заглушить. А он пытался. Сигаретным дымом их обволакивал, литрами алкоголя и таблетками маленькими круглыми, которые зависимость вызывают. У Антона Шастуна зависимость другая. Своя. Посерьезнее той, что матери подростков боятся.

[забиты все дыры в сердцах алкоголем, окурками, химией].

Он сигареты по одной пачке не покупает. По две-три в обязательном порядке. Иначе суток не продержится без никотиновой палочки убивающей. Да только тяжело убить того, кто давно внутри себя медленно всего живого лишается. Сигареты с капсулой ментоловой уже давно не успокаивают, только дрожь в руках на время недолгое останавливают. Он дымом этим пропитался, сам бы никогда не почувствовал, а он бы обязательно заметил, сморщился бы, кинув какую-нибудь фразу дурацкую. А Антон вдруг ловит себя на мысли, что специально сигаретным дымом себя отравляет, чтобы лишнюю фразу от него услышать и взгляд, только ему одному принадлежащий. Только будто упускает тот факт, что ему плевать. Теперь или всегда было — не станет разбираться даже. Он нить тонкую красную на запястье его помнит так же отчетливо, как часы эти чертовы наручные, которые беспощадно волосы его драли при каждом ласковом «Антоша». У него дрожь по телу бежит, когда имя его слышит, а рука сама тянется в карман бесформенной толстовки, чтобы очередную сигарету из полупустой пачки достать и прикурить с трудом из-за рук трясущихся. И на вопрос очередной, касающийся состояния его непонятного, только пепел стряхнет, по лицу ладонью судорожно проводя. «Заебался просто» — фраза дежурная и все разговоры тут же прекращающая. Слова, которые он слишком часто произносит и которые почти никогда правдой не являются. Слишком слабо сказано, чтобы этот ураган непрекращающийся в душе можно было бы описать хоть как-то. Он за телефоном тянется, на время смотрит и на дверь, на крышу ведущую. Не откроется она сегодня с той стороны, уверен до последнего, ведь не придет он, проигнорирует в манере своей привычной. Сигарету зубами зажимает, пока холодными пальцами с трудом по клавиатуре скользит, сообщение зачем-то набирая и отправляя тут же, пока не передумал.

Вы (23:58): Ухожу.

Арс (23:59): Подожди еще пару минут.

Вы (23:59): Я жду тебя слишком долго.

Арс (00:02): Ты готов прождать целую ебаную ночь, если будешь уверен в том, что я приеду.

Вы (00:03): И целую ебаную жизнь. (не доставлено).

Очередная сигарета, переписку удаляет по привычке, чтобы как школьница последняя в моменты особой грусти по буквам в наизусть выученные слова сложенные взглядом не скользить. Номер его с легкостью из контактов выбросит, только не из головы, где цифры, способные голос родной в обязательно заспанном и усталом «алло» воспроизвести. И от одной только мысли, что все эти мелочи, казалось, незначительные наизусть знает, что точно помнит расположение родинок на спине его и шее, хочется в объятьях асфальта растворится прямо с крыши дома двенадцатиэтажного. И дым сигаретный уже не такой отравляющий. Эти голубые глаза напротив, что то ли льдом отдают, то ли небесами для Шастуна недосягаемыми, отравляют намного больше. Он не вздрогнет даже, когда ладонь его такую же холодную на плече своем вдруг почувствует. И, даже если сейчас этого холода не ощущает, точно знает, какими руки его на ощупь будут. Прикосновения его либо обжигают, либо холод нагоняют. Ему будто не знакома эта середина золотая. Его будто из крайности в крайность бросает. Ему будто нравится с людьми играть. — Пришел, — хриплый голос от молчания слишком затянувшегося. Дым выпускает, пальцами глаза от усталости слезящиеся тут же с силой потирая. Не взглянет на него даже, голову в его сторону совершенно точно не повернет.

[но тишина между нами бетонной стеною].

— Сигарету дай, — вместо слов, которые давно должен был произнести. Вместо слов, ради которых Антон пришел сюда, давился ветром этим холодным, до костей промерзал. К пачке сигарет скомканной руку не протянет, не шелохнется даже. — Ты бросил, — фактом сухим в Попова бросает, усмешка какая-то нервная следует и кашель тяжелый. Руку его чувствует, что так нагло в карман чёрной ветровки ползет, пачку сигарет нащупывая и сразу несколько сигарет вытаскивая. — Ты ошибся, — фыркает, Антон почти что чувствует, как он глаза закатывает в темноте, лишь огнями большого ночного города разбавляемой. Зажигалкой щелкает, огонек тусклый вмиг потухает, зажигалка в кармане Шастуна вновь оказывается. Чертов ублюдок даже карман застегивает, дым сигаретный выпуская тут же. — Я во многом ошибся, — тихий голос его дрогнувший на словах последних все равно слышен. А Арсений смеется. Сначала едва слышно смех его раздается, а потом почти что оглушить способен. Антон прекрасно помнит то время, когда на сцене взглядом его провожал, в смех этот вслушиваясь, как в самый главный из тысячи, звучащих в зале. А теперь он будто льдом режет, раны глубокие оставляя.

[честно, мне смешно].

— Тебя не заебало? — и Антон поворачивается все же на вопрос его совершенно неожиданный. Взгляд встревоженный его с совершенно безразличным сталкивается. У Попова рука дрожит, только уверен Антон, что от холода это, а не от эмоций и чувств наружу пытающихся вырваться. И холод этот не от Москвы ночной, а от того, что внутри него намертво поселился уже давно. — Меня только ты заебал. — А ты не был против. — Это не смешно, — Антон фыркает, привычку эту тупую от Арсения переняв. А Попов ему ладонь на плечо, сжимает не сильно, но вполне достаточно для того, чтобы дрожью опять по телу наградить. — Импровизатор вроде, а чувства юмора нихуя, — руку не убирает свою, по спине вниз скользит, опять в карман за сигаретой тянется, будто забывая, что сразу две из пачки вытащил. Или всего лишь повод вновь коснуться ищет, опять к своим привычным играм возвращается. — Так ты ответишь на мой вопрос или нет? — Хватит курить, — от ответа ускользает, сигарету из рук Арсений вырывает буквально, на землю бросая и носком ботинка вмиг раздавливая. Сам уже ведь из никотина состоит на девяносто девять целых и девять десятых, а ему вдруг запрещать вздумал. Будто имеет хоть какое-то право на то, чтобы в жизни его участвовать. — Не заебало, значит, — безэмоционально произносит Попов, взгляда своего задумчивого с парня напротив не сводя. Он дым едкий от сигареты новой в лицо ему выпускает, а Шастун даже не морщится, не отворачивается. — Ведешь себя, как баба, которая в собственных чувствах запуталась. Самому не противно? Антон руками в кирпичные края крыши упирается, вниз свой взгляд устремляя и из-за темноты не видя совершенно ничего. У него перед глазами только этот чертов космос взгляда напротив, одна огромная Вселенная из одних глыб льда состоящая. И она совершенно точно на гибель обречена, ведь лучи Солнца яркого горячего даже подпускать не хочет. — Я хотя бы умею чувствовать, Попов. — А я? — А ты... — едва слышно, к нему медленно поворачиваясь на носочках одних. У Арсения взгляд надменный, он глаза щурит, Антон старается не обращать внимания на то, что сигарета в руках у него напополам сломалась. — А тебе мне въебать хочется. — Мне тебя тоже. Только букву одну замени. А теперь уже Шастун смеется, взгляд свой опускает, головой качая, будто разочарованно. И вдруг кажется ему, что зря сигаретами вновь и вновь отравлял себя, литры алкоголя дешевого второпях до одиннадцати часов купленного в себя вливал, крики собственные в душе прогнившей заглушить пытаясь. И зря точно такую же красную нить на руке правой носил, которую Арсений повязал узелком мелким. Совершенно точно зря за браслетами кожаными ее скрывал, будто часть чего-то важного слишком. Сорвать бы. — Забирай, — и срывает ведь с запястья своего тонкого, в раскрытую ладонь мужчины напротив вкладывая. Арсений взглядом непонимающим сверлит, будто только сейчас понимая, словно в этот момент один, с порывом ветра холодного, по полочкам все в голове его раскладывается. — Что это значит? — А ты как думаешь? — усмешка короткая едва губ касается. Горечь во рту неприятная, до последнего надеется, что от сигарет, но только при взгляде коротком на Попова правде противиться не может больше. — Конец? — Чтобы что-то закончилось, оно должно хотя бы начаться.

[если любить, это все же искусство, то мы здесь, наверное, бездари].

Арсений ниточку красную на запястье своем с уже имеющейся переплетает, пока крыша дома двенадцатиэтажного вновь в сигаретном дыме растворяется. Шастун пачку с крыши куда-то далеко кидает с одной единственной надеждой больше никогда в дыме этом не тонуть, как в человеке, что рядом стоит тенью блеклой. И до последнего надеется, что сегодня темноты бояться не будет. И собственные мысли кричать не будут в голове раскалывающейся. — У тебя вместо сердца дыра. Вниз по ступенькам слишком быстро, чтобы в сторону ближайшей станции метро мчаться против ветра по лицу бьющего. Руку в карман по привычке запускает, чтобы сигарету вытащить и никотином организм свой отравить, но ругается только себе под нос, когда понимает, что, кажется, несколько самых больших ошибок на крыше там совершил. Случайного прохожего окликнуть и сигарету стыдливо попросить. Обещал ведь, что не купит, да и сдержал свое обещание. И у входа в метро долго стоять будет, клубы дыма медленно выдыхая, чтобы потом вдруг спохватиться и телефон свой из кармана вытащить, когда вибрацией по телу проходит. Арс (00:42): Не вини меня.