Нет предела Совершенству

      Аллисте судорожно вспоминал события ночи. Всё тело было сковано болью, а сам он не помнил ровным счётом ничего, и это вымораживало. Ставить диагнозы самому себе казалось нелепым занятием, но Стеф был готов поспорить, что у него частичная амнезия. Голова гудела, а сам он не мог даже понять, где находится. Стефан сидел на ледяном бетонном полу, насквозь пропитанном сыростью. Попытка встать не увенчалась успехом, и он опустился обратно. Полное отсутствие освещение и дикая усталость делали своё дело. Однако же, Стефан не прекращал попытки припомнить хоть какую-то малейшую деталь. И это помогло. Потому что секунду спустя, сквозь него будто ток пропустили. Стефана затрясло — каким же он идиотом стал. Он вспомнил, чёрт подери, что натворил прошлой ночью. Хотелось провалиться сквозь землю — как можно было быть таким глупцом?       Только сейчас, когда было очень даже поздно, Стефан осознал — он слишком доверился Элайзе. Привязался к ней и, стоило ей только предложить — согласился, не особо размышляя, на заранее провальную идею. Он наивно полагал, что сумеет сбежать из Обители и жить себе припеваючи. Как он глуп. Естественно, у них ничего не вышло. И их поймали. Он даже не имеет понятия, что сейчас с Эверневер, но это и не так важно. Быть может, она уже мертва, а возможно, удачно сбежала. Куда важнее было понять, почему Стефан так легко предал Обитель, оправдаться хотя бы перед собой, ведь он действительно стремился стать Совершенным, но бросил это стремление, как только в его душу закралось небольшое сомнение. И это было действительно слишком глупо и до крайности вспыльчиво. В нём закипели эмоции, и как он не пытался избавиться от них, это оставалось бессмысленным. Они — часть человеческой сущности и отделаться от них невозможно, как ни старайся.       Череда мыслей Стефана была прервана шумом извне комнаты. Кажется, с той же стороны, откуда шёл шум, была и дверь, потому что вскоре оттуда пробрался тонкий луч света, озаряющий всё помещение. Следом послышались шаги, явно приближающиеся к Аллисте. Из-за слабого освещения, да и непрестанно гудящей головы, Стефан мог лишь пытаться угадать по силуэту, кто это именно.       — Неужто ты очнулся? Прошло уже два дня, к слову. — Голос явно издевался над ним, насмешливой интонацией выдавая своё отношение к Стефу. — Обычно после такого умирают. — Аллисте явно отсылали к чему-то этой фразой, но он был не в состоянии понять.       — Кто вы? — Слабость давала о себе знать, Аллисте пытался поднять взгляд, чтобы хоть разглядеть черты лица пришедшего, но не смог и этого сделать, повалившись без сил на холодный пол.       — Думаю, ты знаком со мной, Стефан. — Человек сел на уровень Аллисте, приподнимая последнего за плечи. И Стефан вспомнил в нём экскурсовода по Обители в первый день его пребывания. Видимо, по его выражению лица всё стало понятно, потому что человек продолжил.       — Ты кажется, думаешь, что всё понял. И это твоя худшая черта характера — наивность. Ведёшь себя, как ребёнок, думаешь, что понимаешь всё в этом мире — но на деле, нет. И если бы ты был хоть на каплю умнее своего окружения, быть может, Стефан Аллисте, ты бы осознал, что вся эта система не может существовать. Её существование противоречит всем возможным законам мироз…       — Но тогда… Почему мы живём в ней, в социуме, подчинённом этой системе? — Собеседник Стефа был явно недоволен тем, что его перебили, но на заданный вопрос он ответил, пусть и весьма престранным образом.       — Какой же ты глупец! — Парень расхохотался, даже не пытаясь сдерживать смех. — Невзирая на все мои очевидные подсказки, ты так и не понял! Не мы живём, а ты! Вся эта система существует лишь из-за тебя и ради тебя. Ради единственного живого человека, у которого с рождения отсутствовала Душа. Все те эмоции, испытанные тобой — лишь иллюзия. Всё происходящее вокруг — плод эксперимента, в котором лишь один подопытный — Ты.       И Стефан осознал всё до малейших мелочей. Его жизнь, вся, целиком и полностью — лишь фантом. Ничего из этого никогда не существовало. Ни-ког-да. Аллисте стало казаться, что и сам он нереален.       — Не засыпай! У нас большие планы на тебя, Стефан.       — Боюсь представить, какие именно. — Стефан прошептал себе под нос, в надежде, что его не услышат и прогадал.       — Ну что же ты, я могу и рассказать. Всё. Вопрос в том, так ли ты хочешь узнать это?       Стефан замолчал. Вопрос невольно заставил его задуматься. С одной стороны, знать, что ждёт его, было бы неплохо. Но с другой, это всё крайне пугало. Жестом ему был дан намёк, что ждать долго его не будут, и поэтому Аллисте пересилил себя, кивая.       — Итак, эксперимент начался ещё очень и очень давно. С самого твоего рождения, если быть точным. И каждый раз, на твоё решение в любом вопросе влиял какой-либо человек. В последний раз таковым оказалась Элайза. С ней, кстати, всё в порядке. Но не думаю, что тебя это волнует, Бездушный. — Последнее слово было произнесено нарочито презрительно, дабы лишний раз подчеркнуть никчёмность Стефана. — Этой информации, пожалуй, достаточно. Ну а сейчас тебя ожидает последний этап. И, как знать, справишься ли ты с этим, Аллисте. Так что, проща-ай!       Стефан понятия не имел, чего ждать теперь. На него свалилась тонна информации, всё тело невыносимо болело, а сам он был полностью подавлен. Ситуация напоминала жестокую пытку, конца которой не было видно. Единственное, чего хотелось сейчас — быстрейшего окончания всего этого, и не важно, каким образом. В размышлениях, он и не обратил внимания на мелькнувший совсем рядом силуэт, подкравшийся к Стефу. Всё, что почувствовал Аллисте перед тем, как упасть без чувств — лишь лёгкую боль в плечо, быть может, от укола снотворного.       Очнулся Стефан всё в той же комнате от резкой, пронизывающей всего его насквозь, боли. Истощённое за время пребывания в этом месте, тело Аллисте затрепетало в конвульсиях. Осознавать реальность было в его состоянии почти невозможным, даже собственный крик агонии казался лишь эхом, исходящим от сырых стен. Казалось, конца не будет мучениям, мало того, что Стефан не ел от слова совсем уже несколько дней и находился на грани голодного обморока, так и все эти пытки не прекращались. О нет, даже наоборот, они лишь набирали обороты. И судороги были только началом.       И чего только не испытал Аллисте за этот отрезок времени. Весь его разум затуманился болью. Она окутала его пеленой, притупляя абсолютно все, в том числе и базовые функции организма. Даже дышать было очень и очень сложно. И немудрено. Каждая из пыток будто бы пыталась превзойти предыдущую по степени жестокости. Одной из первых (а быть может, она была ближе к концу) пыток стала почти банальность. Под ногти Стефана резко ввели иглы, причём, не слишком тонкие. Аллисте вскрикнул от боли и вскочил, сильнее усугубив тем самым своё положение. Иглы вошли глубже, почти отделяя ногтевую пластину от пальца. Но и это длилось недолго. Видимо, решив, что этого будет достаточно, все иглы резким движением разом вытащили. Аллисте вновь завопил от боли, и на этот раз, ещё и от шока. Кровь небольшими каплями падала с пальцев Стефа на пол, пока тот тщетно пытался отвлечься. Весьма напрасно.       Следующим, что почувствовал Стефан после недлинной паузы, было прикосновение ледяного металла к оголённой коже торса. В этот момент, интуитивно поняв, что ждёт его, и, сдержав крик, Аллисте просто попытался отключиться. Но, как он не пытался, боль пересилила. Вопль его разнёсся эхом по всему помещению. С каждым новым порезом Стефан всё меньше осознавал реальность. Кровь, пульсируя, струилась по всему телу, окропляя его. Сделав новый глубокий вдох, Стеф пожалел об этом. Лёгкие заполнились запахом собственной крови и сырости, вызвавшим рвотный позыв. Всё вокруг затуманилось, и он закрыл глаза в последний раз.       Пока его разум был ещё жив, Стефан наконец осознал, что ему хотели донести всё это время. Действительно, даже во время пыток он не испытывал ни малейшей эмоции. Всё что он чувствовал сейчас — это одну только боль. Ни единой слезы или какого-то проявления эмоций, лишь боль. Он действительно Бездушный, каких свет поискать. Откуда-то шёл голос, объявляющий о смерти от кровопотери и болевого шока. Но Стефан уже не слышал этого.

Боль — всё, что довелось ему испытать за всю жизнь.