Десять шрамов на пальцах

извини, что тебе от меня ничего не останется, кроме, вывихов психики, шестнадцати шрамов по пьяни в той глупой игре, когда ты поёшь и ножом протыкаешь стол в расстояниях между пальцами. я ловлю на себе твой любящий взгляд и тут же промахиваюсь.

      Неймар слышит музыку.       Не то чтобы он раньше был совсем глухим и только сейчас наконец обрел слух. Но, кажется, что-то идет не так, потому что голову прошибает электрическим разрядом, заставляя остановиться прямо напротив источника этой музыки и вмиг выбивая весь успевший накопиться в организме терпко-горький, противный алкоголь, до того резко, что ему кажется, что его сейчас стошнит, а в следующее мгновение бразилец чувствует, как что-то стекает по его щеке к уголку губ, чувствует легкий привкус соли во рту, так быстро растаявший, и проводит рукой по щеке, стирая то, что осталось от этой капли, словно хочет избавиться и сделать вид, что ее и не было вовсе. Не помогает.       Блядская музыка убивает его. Топчет и знатно так бьет прямо поддых, не давая опомниться. Он даже не видит людей, которые ушли вперед все так же весело пьяно хохоча над его собственной шуткой. Все больше напоминает какой-то чертов фантасмагорический сон, когда неизвестно, чем все кончится, и самому становится интересно. Вот только Неймару не интересно. Неймару хочется, чтобы все это уже наконец закончилось, потому что уйти отсюда он не в силах. Ему отвратительно от самого себя, ненависть разливается чернотой внутри, дегтярной смолой. Потому что воспоминания.       А из ненавистной забегаловки все так же тянет этой ненавистной музыкой. И когда он, едва передвигая ноги и пошатываясь, чуть добирается до заветной тени на пустынной улочке, и когда садится прямо на сухой пыльный асфальт, грозящий лопнуть (прямо как и он сам), и когда дрожащими пальцами на автомате набирает до боли заученный и, хоть и не без труда, но вспоминаемый даже в таком состоянии номер, сам не понимая как, и когда на той стороне, на свету отвечает хрипловато-заспанный голос, тут же доводя до убитого напрочь рассудка, что сейчас ночь. Музыка окутывает его фиолетово-красноватым цветом свежих синяков с примесью порезанной бледной кожи. И Неймар хочет умереть, потому что…       — Ней! Ней, что случилось? Все нормально?       Голос до смерти перепуганный, на фоне — шорохи: от его молчания она не находит себе места в своей маленькой тихой квартирке, одной из многих, которые она сменила за время его крышесносной (спорить было бы трудно: крышу ему сорвало знатно) карьеры, следуя за бразильцем по пятам, всегда находясь рядом, но чуть позади, не мешая его успехам, ведя свою тихую, скромную жизнь, пока он приходил к ней с проблемами, пока он мотал нервы, пока резал ей…       — Джуниор, мать твою, ответь сейчас же! — у нее дрожит голос, подскакивая на ноту вверх, и бразильцу хочется выхаркнуть все внутренности наружу. Потому что стыдно. Ненавистно и стыдно до беззвучно-истошного крика в пустоту ночного пригорода.       — Прости меня.       — За что? Неймар? — она сразу понимает по его голосу, что извиняется футболист явно не за долгое молчание. Как и всегда. Понимает без малейших намеков. И, разумеется, принимает его после всех тех ужасов, что он уже сделал и еще сделает ей за всю их богатую историю. — Эй! Ней, где ты сейчас? Так, давай я приеду, заберу тебя и дома ты хоть заизвиняйся, хотя я до сих пор и не поняла за что, идет?       — Я резал тебе пальцы. Шестнадцать раз, Господи. Я причинял тебе боль в той глупой игре, пока был абсолютно пьян. И ты все это терпела. А я даже не извинился толком, просто принял как должное и все. Словно ты вовсе не человек, а просто механизм для решения моих проблем, для утешения моей ярости. Боже, ребенок, прости меня, — его начинает трясти, когда он во всех красках вспоминает окровавленные руки и ровно шестнадцать глубоких порезов с хлещущей кровью — результат его ошибок и промахов. Вспоминает, как она сидела, позволяя ему это делать просто потому, что была совсем ребенком и доверяла ему безоговорочно, смотря с такой детской преданностью, так и не поменявшейся в ней спустя годы, даже после этого. Вспоминает, как следующим утром он, едва-едва унимая собственные слезы, бережно перебинтовывал ей руки, которые девочка в ночь, когда ее друг уже вырубился, замотала кое-как, морщась от боли. Вспоминает, как она во время его перебинтовки тихо, чуть скованно бормотала что-то вроде «Ней, не переживай, никто не узнает, обещаю». Вспоминает — и его прошибает на слезы. Блядский эгоизм. Как он мог…       В телефоне виснет недолгая тишина, и парень искренне думает, что он ненавистен ей, а эта так внезапно подвернувшаяся тема — такой хороший повод сказать ему об этом. Как раз заканчивается и музыка. Но…       — Неймар, тебе было шестнадцать, разумеется, ты творил всякую дичь, — голос спокойный. От такого ждешь ледяной жесткости и отрезвляющего удара прямо по лицу, размашистого такого, со всей силы, а получаешь теплоту и поддержку с отблеском мягкой улыбки в негромко-приятном голосе, осознавая, что что бы не случилось, она всегда ео примет. Какую бы хуйню он не вытворял. Хочется выть. — Поверь мне, я уже и думать забыла про тот случай, все в порядке. А теперь скажи мне, гд…       — А твои десять шрамов, которые так и остались? Которые так и не зажили. Десять! Как я мог, скажи мне. Как я могу до сих пор быть таким ебаным, мать его, эгоистом? Это же пиздец, я не понимаю, как ты терпишь меня? Просто, пожалуйста, прости за все, что я тебе сделал, пока мы знакомы. Пожалуйста, ребенок, прости. Я абсолютно не контролирую себя, и я не знаю, что со мной не так. Прости, — тон срывается, сбивается, и его так трудно вернуть, что Неймар уже даже и не пытается. Просто хочет уменьшить муки совести, бьющие его по ребрам изнутри, хочет попытаться исправиться. Ведь он никогда даже не просил прощения за собственные проебы. Даже не пытался.       Их десять. Номер его успеха. Успеха, который вряд ли бы получился без нее. Господи…       Вздрагивает, когда до уха доносится тихий, прячущийся всхлип и следующий за ним по пятам, наступая на них, лихорадочный вздох.       — Ней, пожалуйста. Все хорошо, — она заметно растрогана его словами, и он даже представляет ее лицо сейчас. Такое растерянное, с подрагивающими губами, но все равно пытающееся искренне улыбнуться. И говорит с ним так мягко и любяще, как не говорит даже мать, при всей огромной любви Неймара к ней. Или ему эта мягкость просто кажется. — Эй, это было один раз в чертовом детстве, не делай из себя маньяка-психопата, солнце. Лучше скажи мне, где ты сейчас, я приеду.       Бразилец теряется. Он не знает, хочет ли сейчас стать еще больше ей обязанным, хочет ли видеть ее с прокручивающимися ножевыми ранениями в собственном разуме, хочет ли снова заснуть у нее на руках так бесстыдно, не оставляя ей иного выбора, кроме как самой дотащить его до постели. Хочет ли утром обременять ее готовкой, хотя где-то в глубине и знает, что девушка почти не занимается этим для себя, особенно по утрам.       А с другой стороны, он чувствует, что встать и добраться сам он уже ни до куда не сможет. Слишком удобно просто сидеть вот так, зная, что здесь и сейчас тебя точно никто и никогда не увидит из прощелыг-журналистов, даже если они сейчас всей толпой будут проходить мимо. Слишком хорошо быть просто тенью.       Он не знает…       — Спасибо, солнце. Жди, — а так ли уж и не знает?       По крайней мере, понять, когда он успел назвать ей вразумительный адрес (Неймар даже не сомневается в его географической точности), парень не может. Голова сама опускается куда-то в согнутые колени, пока он пытается вернуть в норму ритм дыхания и сердцебиения, так внезапно начавшие подводить. Музыка затихает. Остается только противно-вязкое «а была ли она вообще?» Неймар сжимает зубы, хватаясь руками за голову и скрючиваясь еще сильнее. Дальше, кажется, только — сломаться.       И он сидит так, не двигаясь ни на миллиметр, долго. А в голове — так непривычно в таком состоянии — мысли-мысли-мысли. Целым круговоротом внутри черепа, бьются, пугают, заставляют почти почти кричать с их количества. Он никогда не был так обременен мыслями в алкогольном опьянении, и теперь даже не знает, куда себя деть, обо что расколошматить собственную неспокойную голову, чтобы успокоилась. Обычно все, наоборот, уходило, отпускало. А сейчас. Блядская музыка. Блядский эгоизм. Блядские воспоминания.       Ненависть.       Черным куполом так высоко над ним распростерлась, что и не видно. Она стала частью его жизни, а он и не заметил. Чем-то тихим, почти не дающим о себе знать, пока не опрокинешь пару бутылок. ненависть к себе, в первую очередь, начинающаяся с быта и проходящая черной нитью через все сферы его жизни. Абсолютно через все. Он везде успел оставить свой «след». Везде накосячил. Везде не прав.       И шрамы.       Они как будто вырезаны на его собственном мозгу, а не на ее пальцах. На каждой клеточке проведенные рубцы, с которыми ничего нельзя сделать, которые создают только проблемы и держат в плену вопросов различных «интересующихся». Конечно, ее спрашивали — в этом он не сомневается ни на секунду. О таком нельзя не спросить. И ни одного сомнения, что она сказала далеко не правду. Придумала до того прозрачно-честную историю, что и не подкопаешься. Как и всегда, когда дело касалось прикрытия его паршивой шкурки. Она не умеет врать от слова совсем, но едва дело доходит до защиты Неймара, девушку словно меняют, выпуская на свободу самую гениальную лгунью, которая может, даже глазом не моргнув, мгновенно придумать восхитительно-реальную сказку со всеми подобающими и так аккуратно и непосредственно вставленными аргументами. Сам бразилец был тому непосредственным свидетелем лишь пару раз, но остался в таком недоумении, когда это ее искреннее вранье максимально уменьшило все последствия. И опять же даже не поблагодарил ее тогда. Блять.       — Ну слава Богам! Я уже хотела звонить Ване, его на твои поиски посылать, — его мягко обнимают за плечи, и бразилец тут же хочет смахнуть чужие руки, потому что не сразу понимает, что происходит. Но натыкается на чуть более грубые выпуклости на мягко-прохладных пальцах и замирает. Хватается за ее ладонь, чтобы увидеть, почувствовать. Она садится рядом, другой рукой чуть приобнимая его, кладет голову на плечо, выдыхая, пока он с ужасом рассматривает даже в тени видные, и уж тем более ощущаемые рубцы, держа ее ладонь в своих чуть дрожащих руках. Воспалённому алкоголем сознанию все это кажется огромным, даже опасным для ее нормальной жизни. Из-за него. — И что ты привязался к этим шрамам, в самом деле?       — Музыка, — Неймар кивает на ларек-забегаловку, и это кажется его воспаленно-плывущему сознанию наиболее точным. Впрочем, девушка, кажется, понимает. Как и всегда. По крайней мере, она больше ни о чем не спрашивает, лишь тихо по-доброму усмехается касается губами виска и замирает, вновь кладя голову на его плечо.       Он сжимает ее пальцы в своих ладонях, словно может излечить их одним только прикосновением, словно может всё исправить. И девушка позволяет ему, хотя бразилец и чувствует, что ей некомфортно вспоминать и возвращаться к этому после стольких лет.       — Почему Ва… Ван… Ракитича? — как же до сих пор непривычно и незапоминаемо это ее сокращение, которое она традиционно употребляет в адрес бывшего соигрока Неймара по Барселоне. Единственного, с кем у нее сложились очень теплые — сейчас бразильцу вдруг параноидально кажется, что даже слишком, особенно после ее фразы — отношения. В нем снова говорит эгоизм. Господи…       Да что за блядство, да Силва Сантос? Она не твоя собственность!       — Они с Ракель сейчас в Париже, насколько знаю. А у меня были небольшие проблемы, так что я тут немного потерялась с твоими поисками, — тихий-тихий смешок как причина напрячься: если она признается в проблемах, значит, случилось что-то действительно серьезное. Но, впрочем, девушка сразу переводит разговор, намекая на ненужность вопросов, которые все равно останутся без ответа. — Он обещал заехать ко мне, если получится. Пересечешься?       Неймар просто кивает, обнаруживая, что больше не может говорить. Ни физически, ни психологически. Она это улавливает мгновенно. Мягко целует его куда-то в крашеные волосы и, улыбаясь, предпринимает аккуратную попытку приподнять парня с асфальта. Неймар не противится, но и не помогает. Неймару откровенно хуево, но рядом с ней, кажется, чуть легче. Она всегда будет рядом; она с почти врождённым профессионализмом всегда будет вот так вот поднимать его на ноги; она всегда будет терпеть его, будучи, возможно, единственным человеком способным на это; и она всегда будет молчаливо понимать все с пары движений или взглядов. Она всегда будет.       — Да уж, твоему отцу это не понравится, — с доброй усмешкой замечает девушка, и не успевает ни сделать, ни сказать ничего больше, потому что бразилец утыкается ей в плечо. Его плечи дрожат мелко-мелко, почти незаметно в ночном полумраке. Она на секунду замирает, потому что безумно редко, почти разово видит друга в таком состоянии, а после так судорожно обнимает его и шепчет, что все хорошо.       И Неймар верит.       Верит безоговорочно.       Так же, как она верила ему тогда, в свои тринадцать. С той лишь разницей, что она сама его никогда не обманет и никогда не причинит столько же боли, сколько причинил он ей тогда.       Все ведь, правда, будет хорошо. Когда-нибудь.