смотрю

У них есть несколько часов, прежде чем полоска рассвета застанет с поличным и заставит смотреть друг другу в глаза, — а это и вправду наказание, когда даже краснеешь почему-то не только щеками и ушами, но и нутром. Когда хочешь потянуться вперёд и — не поцеловать — уткнуться носом в шею, провести кончиком по россыпи родинок, услышать чужой вдох и почувствовать мурашки — не разобрать свои ли, чужие ли. Остаться так, только руки ещё куда-то пристроить, желательно туда, где на очередной футболке очередная нелепость написана: «Арс, ну как на заборе, правда». (Арсений улыбается ярко и чётко говорит: «Ну и хуй с ним».) (Ай-ай, Арсений, а как же ненавязчивая питерская интеллигенция и высшее общество?) (Хуй сосаити, как у Пелевина, я понял, — а у тебя от его языка мозг не взрывается?) (От его нет, от твоего — очень может быть.) (Блять.) А пока: ночь, парк зелёный, в котором пить нельзя, шум дороги откуда-то издалека — здесь от него никуда не спрячешься, ни за деревья, ни за капюшон толстовки, — и сигарета, кочующая из рук в руки. Из губ в губы. Курить здесь, кстати, тоже нельзя, но это так, к слову просто пришлось. От полиции, даже если патрулировать станут, откупятся как-нибудь — не впервые уже. Ночью, как ни странно, наделать глупостей труднее, — потому что не видно нихрена, и зеленоватые фонари не помогают. Потому что у Шастуна немного плывёт картинка перед глазами, и он не силён в ориентировании на местности, но правда старается поворачивать только знакомыми тропинками. Арсений идёт рядом, и тепло его кожи чувствуется на расстоянии и жжётся каждый раз, когда они случайно задевают друг друга плечами — мимолётно, заплетаясь в ногах и глупо смеясь. Они зашли по дороге на заправку, Арсений купил воды, чтобы в горле не пересыхало, и батончик какой-то, милки вэй или что-то там. Антон фыркает и запрокидывает голову, взгляд падает в глубокое синее небо, — вот он, Арс, милки вэй, а не сладкая нуга у тебя в руках, ну что ты как маленький. — Смотри лучше, как красиво. — Я смотрю, — говорит Арсений, но взгляд от Антона так и не отводит, соглашается. — Красиво. Антон жадно пьёт из бутылки и перекидывает её Арсению в руки, и Арсений, покрутив, бросает обратно. Три ночи, а они, как дураки, бросаются пластиком, — маленькие дети, а не состоявшиеся артисты, честное слово. В итоге выходят к площади какой-то, но прячутся в деревьях, и вдалеке небо медленно начинает светлеть, словно горизонт на него давит плавно — так ногтем давишь на подушечки своих пальцев, когда хочешь посмотреть, как они белеют. Арсений этим и занимается, бормочет что-то невнятное про следы, про шрамы и про отток крови, и Антон смеётся, случайно падая головой на чужое плечо, и только потом понимает: носом по шее, вдохнуть поглубже, почувствовать чужой пульс и убедиться, что собственный тоже до сих пор бьётся. Прихватить кожу — почти невесомо, выслушать длинный выдох, представить себе, как закрываются чужие глаза и приоткрываются — губы. Замереть. Дождаться указательного пальца у себя под — побрейся, Шастун, — подбородком, поймать чужое дыхание своим, затянуться им, как сигаретой, да поглубже, чтобы где-то внутри осело и грело, когда не будет парков и надорванного рассветом ночного неба. Когда все эти чуждые слова — тур, съёмки, автобусы, вокзалы, самолёты, билеты, — снова вольются в жизнь. Антон едва чувствует касание, едва успевает осмыслить его и понять, что вот: Арсений весь перед ним, и у него в голове никакого шума, ничего вообще нет, кроме точки во времени, отмеченной их прогулкой. Антон всё-таки кладёт ладонь Арсению на грудь, не выдерживает, хочет почувствовать стук и убедиться, что всё в порядке, хочет поцарапать короткими ногтями иностранную надпись, по-детски оставить след на том, что ему не принадлежит. Они едва двигают губами, и Шастун не осмеливается углублять поцелуй, потому что момент звенит, резонируя в них обоих, и что-то, возможно, уже никогда не будет, как прежде. Может быть, они признают наконец, что слишком устали от белого шума мук совести, и чувство вины превратится в гармонию. В конце концов, всё во вселенной стремится к равновесию, — и они не исключение. Крепкой хваткой держится за сердце нежность, и Антон улыбается, смотрит на робко порозовевшее небо, отрываясь, упирается локтем в коленку, а подбородком — в ладонь, словно хочет сказать «Вот мы с тобой натворили, конечно». Не говорит. Говорит: — Смотри. Рассвет взаправду потрясающий, Антон думал, что таких в столицах не бывает — заставляющих щуриться не от яркости, а от красоты. Антон думал, такое вообще только с Арсением бывает. Арсений проходится взглядом по лицу Антона, примечает и без того въевшиеся уже в память детали, испытывая изощрённое удовольствие, зная, что увидит, если взгляд вильнёт немного правее (родинка прямо у самого уха) или левее (лучики мимических морщинок у глаза). — Смотрю, Антон, — говорит Арсений. — Я смотрю. И вижу.