Черный, красный, фиолетовый

Судьба над людьми часто смеется. Смотрит свысока и хохочет, наблюдая за бессмысленными попытками построить свою жизнь вопреки всему. Юнги ее ненавидит, судьбу эту. Сомнений в том, что она действительно есть и что она издевается над ним, не было совершенно. Не может все это быть просто случайностью, глупым стечением обстоятельств, ошибкой в математическом коде. Не может никак. Это — проделки Судьбы, что улыбается зловеще, над ним нависая и по рукам пальцами невидимыми проводя, точно вдоль вен, которые постоянно хочется вывернуть наизнанку. Это — задумка Судьбы, что вдруг избрала его потенциальным самоубийцей, отверженцем, потерянным. Она точно знала, что делала. Слушать Хосока странно. Не больно — странно. Его слова закрадываются под кожу — чистую, без шрамов даже — и скользят под ней холодными змеями. Ощущение непривычное, ощущение слегка неприятное, но боли Юнги не чувствует — лишь желание закрыть уши на пару мгновений, а потом просто уйти. Он не хочет знать. Ему незачем знать, каково это — чувствовать, как жгутся буквы на запястье, меняя цвет. Незачем знать, на что это похоже — пожар в груди, что языками пламени лижет глотку и поглощает остатки кислорода в легких. Юнги не надо. Он в неведении жить хочет. Ему не больно, честно. Просто не надо. Чистая и светлая от природы кожа на запястье перестает слепить глаза на втором курсе университета. Школа давно позади, Хосок уезжает в Пусан к своему предначертанному, оставляя Сеул навсегда позади, прожитые годы сглаживают желание бунта и крушения системы. Юнги все равно. Юнги в порядке. Юнги пытается выстроить свою жизнь, как башенку из Лего, которая постоянно рушится, но он настойчив. Ведь выбора нет — лишь жить. И пускать в никуда бумажные самолетики — без желаний, абсолютно чистые и белые, как его запястье. Его мольба о помощи также безмолвна и пуста, как он сам. Но Судьба не перестает смеяться над ним ни на секунду и приводит в его жизнь Чон Чонгука. Вот так просто — ведет вдоль развалин чужой жизни, предлагает присесть и взглянуть на полуразрушенную статую, у которой мрамор на запястьях крошится. Вот так просто — сталкивает Юнги в бездну и смотрит сверху, наблюдая за тем, как он летит ко дну. Будто хочет посчитать секунды, засечь время — как быстро он разобьется окончательно, растечется густой кровью по грязи. Считать приходится недолго совсем. Потому что Юнги пропал. Думает, что взрослый совсем, в крупной компании работает на руководящей должности, за плечами груз прожитой жизни имеет длиной в двадцать пять лет, слезы кислотные по щекам выжигающим, аритмию разбушевавшуюся. Все имеет за спиной — запястья чистые тоже. Но пропадает все равно вместе со словами «Вам с собой или здесь?» Юнги влюбляться не планировал. Он вообще ничего не планировал на ближайшее время, кроме нескольких контрактов с поставщиками, но Судьба же дура. Дура дурой и издеваться любит над ним — предела нет. Стоит на краю и смотрит на него, обрывает счет, потому что вот оно — дно, но вдруг дальше числа произносить начинает, потому что за вторым дном третье есть и это — не конец. Юнги однажды видит на запястье Чонгука аккуратное и красивое «Ким Тэхен». Мгновение видит всего, потому что оно исчезает под рукавом белой рубашки, прячется под тканью, но у Юнги еще неделю перед глазами выжженным маячит на любой поверхности имя это. Чонгук красиво улыбается. Ему принято улыбаться всегда, но Юнги хочет верить, что ему он улыбается по-особенному, и пусть они видятся лишь раз в день — с утра, когда он перед работой заходит купить кофе в недавно открывшейся кофейне. Он пропал. Не хочет себе признаваться в этом ни когда пожар внутри случается, Хосоком еще в школе описанный, ни когда начинает в кофейню заходить чаще двух раз за день. Ни когда идет в тату-салон и просит мастера набить ему на правом запястье красным «Чон Чонгук», что на чужом бэйджике так с надрывом кричало и которое цветом любимым, потому что разговор подслушал. Юнги боли не чувствует совсем — ни от чужих слов о предначертанных, ни от иголок, что в кожу пустую впиваются. Юнги же пропал. А пропащие боли не чувствуют. Он только о чужой смешной улыбке думает, о руках красивых, что стаканчик перед ним ставят каждое утро, о волосах ярких и красных — ненавистного цвета, если честно, но Юнги ломает все свои принципы с хрустом и видом больного душой и чем-то еще глубже. Он не задумывается, встретил ли Чонгук своего предначертанного. Не думает, выглядит ли это странно, когда задирает рукав своей рубашки. Игнорирует голос разума в голове, что надрывается до хрипа и просит остановиться, когда он представляется чужим именем. Юнги все к черту шлет раз двести за одну секунду и шлет следом миллион, потому что Чонгук смотрит на его руку и улыбается уже по-другому — робко и растерянно. Поднимает глаза и смотрит тоже не так совсем, как обычно — помнит лицо Юнги, конечно же, но теперь будто впервые видит. Разглядывает с дотошностью, все еще держит стакан кофе в руках, не спеша отдавать, и будто бы ломается немного, не подозревая совсем, что человек перед ним сломан давно уже, еще за тысячелетие до него. Юнги тонет во лжи. Когда Чонгук целует его, когда к себе притягивает и шепчет, что любит. Когда к кровати прижимает и губами чувства свои сфабрикованные вдоль ключиц выводит словами столь же пустыми. Юнги тонет, но не захлебывается почему-то — только скребет мочалкой в душе иногда по запястью, где ложью имя чужое набито. Юнги в порядке. Юнги думает, что заслужил хотя бы это — пусть на неделю, месяц, неполный год. Хоть на сколько-нибудь. Он так влюблен. Он так пропал. Он идиот круглый, но перестать целовать Чонгука не может, вплетая ему в волосы своими пальцами все ту же ложь. Юнги даже забывает на какой-то момент, что Судьба — дура. Что она — она-то уж точно о нем каждую секунду помнит. Что она всегда придумывает, как бы сильнее его в грязь вдавить, под каким углом новый гвоздь в спину вбить. Юнги забывает, потому что у него есть Чонгук, что придуманной сказкой ослеплен — по-другому никак, — и не сразу понимает. Правда — не сразу. Сгибается пополам в душе, крик в горле давя и за левую руку хватаясь, и не понимает. Смотрит на «Ким Тэхен» черным по коже, кровь стирает, размытым дальше по руке бегущую, и не понимает все равно. Потому что нет — так быть не может. Не может, чтобы он всю жизнь свою искромсанную ножницами дурой Судьбой прожил, а теперь смотрел на имя предначертанного, что появилось тогда, когда он уже нашел того, ради кого был бы не против умереть. Не может быть так, чтобы имя это было идентично тому, что блестит немного поблекшим на запястье Чонгука. Судьба не дура, Юнги думает, она — Дьявол, когда смотрит на студента последнего курса — их нового стажера, что к нему приставляют. «Ким Тэхен», — студент представляется, а Юнги пропадает во второй раз в своей жизни. Он рыдает в туалете, прижавшись лбом к грязной двери кабинки, и открывает рот в беззвучном крике. Судьба не дура. Она — тварь последняя, что плетет из его вен платье на его похороны. Потому что у Ким Тэхена на запястье — «Мин Юнги». Потому что Ким Тэхен в лице меняется так резко, словно раздвоением личностей болен, когда при приветствии Юнги за руку берет. Потому что Ким Тэхен красив настолько, что хочется умереть. Он рыдает так сильно, что глазам больно. Он рыдает и тогда, когда Чонгук забирает его на машине домой. Он сдохнуть хочет предельно сильно и раствориться в своих же слезах, потому что, господи, какого черта. Чонгук обнимает его, Чонгук целует его, спрашивает, что случилось, просит успокоиться, а Юнги просто не может — сыпет проклятиями в никуда и про себя, про себя и в никуда, отвечает на поцелуи и рассыпается на составляющие, из которых когда-то дура Судьба его жизнь пазлами сложила. Ким Тэхен шутит странно. Ким Тэхен улыбается тепло и за руки хватает при любом удобном случае. У Ким Тэхена ладони теплые и большие, у него глаза темные и взглядом в запретное ныряют, они Юнги насквозь видят — того самого Юнги, что чужое имя с левого запястья ногтями каждую ночь соскребает, но не получается совсем. Юнги пропал. Он отвечает на улыбки Тэхена помимо воли и позволяет его рукам вести по коже, задирать рубашку и проводить пальцами по собственному имени, что синим становится, едва он делает это. Юнги так влюблен и так пропал, боже. Он исчез, растворился в спертом от чужого дыхания воздухе, перестал существовать — в тот момент, когда попросил мастера набить на коже «Чон Чонгук». У Чонгука на запястье — «Ким Тэхен». У Тэхена — «Мин Юнги», которого быть не должно было. У Юнги — вмешательством надтреснутым на правом запястье «Чон Чонгук» и сумасшедшей Судьбой на левом — «Ким Тэхен». Юнги захлебывается собственной ложью, все еще чувствуя на губах чужие поцелуи, и позволяет другому эти поцелуи стирать в пыль, хоронить в памяти — до утра, дня, быть может, вечера. До тех пор, пока Юнги не вернется домой, чтобы позволить обманутому Чонгуку заключить себя в объятия и прошептать на ухо «я скучал». Юнги тонет. Он утонул уже давно, разбился насмерть о то самое дно, к которому летел, провожаемый взглядом дурой Судьбой. Он не может так больше. Он растоптан, разорван на части, вывернут наизнанку. У него внутри — столетняя война, каждая секунда которой — тысячелетие. Ему бы уснуть навсегда, не просыпаться больше. Ему бы умереть в каждом слоге имен на своих запястьях. Тэхен целует по-другому — нежнее, осторожнее, со страхом будто. Словно Юнги исчезнуть может, словно Тэхену приснилось все — и имя на коже тоже. Юнги и вправду хочет быть лишь сном, наваждением, выдумкой, размазанной кляксой на лобовом стекле чужой жизни — больше всего в тот момент, когда набитое ложью «Чон Чонгук» на правом запястье начинает болеть нестерпимо и пропадает. Просто впитывается в кожу, растворяется, течет по венам к сердцу. «Пусть замкнет артерии», — Юнги просит про себя, пополам сгибаясь и повязку на пол роняя, под которой прятал чужое имя — каждый новый вечер другое. Вселенная настолько устала от его лжи и фальши, что вбирает в себя все то, что он считал своей жизнью. Рушит все замки, потому что он — глупец. Она раздирает в клочья каждую его попытку. Юнги умирает, честно. Умирает скоропостижно и не оставив после себя ничего, кроме призрачных сожалений — в тот момент, когда испуганный Чонгук цепляется руками за его плечи. А Юнги молчит — кричать не может уже, плакать тоже. Просто смотрит перед собой расширенными глазами и давит левой рукой на запястье правой — хочет спрятать очевидное, хочет убедить себя, что привиделось, что все это — лишь очередной сон дуры Судьбы, что нависает над ним мечом дамокловым каждый гребаный день. Он показывает сам. Он не может больше прятать в себе дыру черную, что расползается с такой скоростью, что ближайшие пару галактик поглотит с абсолютной точностью. Юнги сам показывает — Чонгуку. Показывает свое пустое запястье, где имя его значилось, а после другое, на которым сиреневым выведено «Ким Тэхен». Чонгук глядит молча — ни слова не произносит. Когда Юнги объясняет, слезы про себя глотая, — не произносит тоже. Глядит просто на руки его и молчит, губы в тонкую линию сжимая. И уходит, не оглянувшись. Юнги пропадает. Юнги найтись не может, потому что Чонгука нет больше. Потому что нет больше и Тэхена, который не отвечает ни на один его звонок. У Юнги ничего нет больше, кроме все новых и новых скоропостижно пустеющих бутылок, что катаются взад-вперед по полу кухни, когда он задевает их ногами. У него ничего нет больше теперь, кроме обрывающихся гудков и «оставьте сообщение» по двум номерам сразу, ничего нет вообще — только лезвие острое в руках и ванная, где он проводит больше времени, чем в кровати. Юнги не режет себя, нет. Никогда не резал. Юнги не дурак — не то что Судьба, что все-таки сшила платье из его артерий на его похороны, которые имеет место быть. Юнги в лезвие всматривается так долго, что видит на его кончике себя — заостренного самой сутью до пределов, что не названы ни разу и никем. Ему хочется вырезать с левого запястья фиолетовое «Ким Тэхен», которое не ждали и которое не нужно, хотя все равно да, ему хочется и он почти делает это, но за секунду до лезвие роняет, потому что руке больно — той, что держит. Больно, потому что там идиотка Судьба с насмешкой выводит красное «Чон Чонгук» — как раньше, только сама, без вмешательства. Крик горло царапает, но так и застревает там, потому что Юнги под воду ныряет, желая себе так и остаться. На правом запястье — «Чон Чонгук», на левом — «Ким Тэхен». В жизни — никого. Потому что они ушли. Два имени сразу, хотя двадцать пять лет глотал пустоту вместо завтрака, смирившись с тем, что дура Судьба решила избрать его тем, кого распят перед толпой народа. Если не так, то по-другому. Потому что в любой плоскости Юнги будет тем, кого эта дура будет втаптывать в землю. Месяц или два — он не считает, сколько времени проходит. Не считает часы, дни, недели. Юнги пропал — но в этот раз так, что не найти уже никому. У него красным и фиолетовым по рукам жжется с такой силой, что пальцы дрожат каждый гребаный день, у него буквы из имен чужих тромбами в артериях встают, но умереть окончательно не помогают, у него краски уже трижды проклятые вены перекрашивают в свой цвет и шепчут на ухо, что так хорошо, так нормально. А потом над ним смеются снова — у дверей его же собственной квартиры. Смеются двумя бесконечно близкими лицами, кривят чужие губы в усмешки, тянут пальцы к его, Юнги, рукам и дергают на себя. Он не понимает. Он проваливается в свою квартиру, как грешник в самый Ад, хочет за косяк схватиться, но ему не дают. Чонгук дверь закрывает, свет включает — как дома у себя, потому что правда, жил здесь полгода, — и смотрит на Тэхена, что все еще по-другому улыбается, мягче, теплее, но сегодня с оттенком отмщения, которое у Юнги на языке горчит, едва он глубокий вздох делает. Он слышит «я не смог без тебя» — с двух сторон. Он слышит дыхание чужое, что мешается в воздухе и ему под кожу просачивается тем, что могло бы быть, но не смогло. Юнги опять плакать хочется и на свое отражение на кончике лезвия смотреть, но вместо этого он смотрит на запястье Чонгука, на котором некогда черное «Ким Тэхен» стало фиолетовым. А потом на другое — правое, — где черным «Мин Юнги» в потемках светится, которого не было никогда и быть не должно было. Юнги плачет все-таки, глотает спертый воздух и просит про себя дуру Судьбу подтолкнуть его поближе ко дну, чтобы наверняка и с концами, но та молчит — впервые, — и делает шаг в сторону, уступая место Тэхену, у которого на запястьях: «Мин Юнги» черным на одном и «Чон Чонгук» красным на другом, что проявляется не так давно. Чонгук и Тэхен за руки держатся, друг на друга смотрят — с пониманием таким, что Юнги и не снилось, будто души друг друга через себя пропускают без фильтра и ненужных призм, а он глядит на них и смеяться начинает. Юнги на колени упасть хочет, хохоча в голос, но ему не дают — предсказуемо. Его держат крепко — с двух сторон. Не выпускают, сжимают пальцы на предплечьях и смотрят так, будто он — круглый дурак, которым его и считала жизнь. Юнги думает, что да, так и есть — круглый и полный. Он любить хотел, но ему не позволили. Он любить начал, но его сломали. Он любить перестал, но на самом деле нет. Никогда. Вот только... Судьба — стерва такая, что лучше бы сгинула в Аду. Сыграла жизнью Юнги, будто в шахматы. Но зато теперь он думает, что нет, не дура. Стерва — вполне, но не дура. Хотя Юнги все равно ненавидит ее до самого естества — все последующие годы.