Испугался?

      Тихий плеск воды, обдающий волосы прохладный ветерок доносит до неё почему-то солёный воздух. Склон причудливо нависает, резкой линией уходя в обрыв. Большая, будто детский леденец или игрушка-погремушка над головой, Луна будто приближается, блестя этим завораживающим опасным блеском сквозь тучи. Не знай значения этой затаившейся перед бурей красоты, Мария могла бы назвать это место красивым. Лунная принцесса позволяет себе лишь одну слабость: пройтись взглядом по уже таким дорогим, и становящимся такими далёкими, дорогим людям, чьи лица так присудливо застыли в разных степенях страха, будто слепленные умелым скульптором. Дядя, Лавдей, Мармадюк, старший Де Нуар…Ладно, последний может не самый близкий, да и, сказать откровенно, не вслух? не такой уж и дорогой. Но…Ох, это «но» есть всегда и повсюду. Умелая оговорка разной степени изощрённости, никогда не позволяющая сделать всё слишком просто. Робин Де Нуар…Внезапно стал её собственным «но». Как лунный жемчуг к платью, к горлу Марии всё сильнее цепляется ком, становясь невыносимым — и камня для прыжка подвязывать не нужно. Незадачливый разбойник не сводит ужасающегося взгляда, быстрее всех остальных понявшего: прыгнет. Прыгнет и не задумается о себе…А он? Он, может быть, задумался о ней…Так, немного…Когда Принцесса делает первый шаг, он понимает: много, чертовски много он задумался, раздери гром эту Меривезер. Несносная, невыносимая девчонка! Она ведь обещала, обещала быть в порядке, не делать глупостей! (конечно, влюбиться в Де Нуара это та ещё глупость, но эй, глупость-то семейная напополам с дядей. Да и так, вслух не сказанная, значит, не существующая материально). Он делает первый шаг за ней, резкий, как зверь, готовый прыгнуть, правда, не на жертву, тут жертвы и нет. Но его шаг — её прыжок. Крик Робина, к которому кашей примешиваются остальные, Мария слышит уже в своём недолгом полёте. Вода ударяет больно, так, что почти весь воздух тут же выбивает из лёгких разноразмерными пузырями. Холод — вот что за этим ударом следует. Холод и немота собственных пальцев, всё пытающихся содрать жемчуг, всё слабее, слабее…Пока попытки вовсе не теряются. Всё это скрывает успокоившаяся водная гладь, за секунды проглотившая последнюю Лунную Принцессу, точно маленькую щепку. Свой крик Робин слышит со стороны с запозданием, уже когда нависает над обрывом, пытаясь разглядеть хоть что-то. С ужасом не находит бордового платья или нежных кудрей рыжих волос, мистического блеска жемчуга или игриво-решительного — её глаз…С облегчением не находит разрастающегося по воде тёмного пятна, что всё сильнее походило бы на кровь. Облегчение уносит за собой всё более и более ураганный ветер, когда сестра и отец держат его за плечи с обеих сторон тисками, не давая прыгнуть следом. Ну не умирать же он собрался, не идиот! А вот пловец неплохой, и если ещё успеет, если в этих волнах найдёт…но ему и шанса не дают. Когда Принцесса не появляется и спустя пять минут, море, будто жадный старик, прячущий свои богатства, поглощает в себя один за другим крик, отчаяние, горечь, потерю всех её близких. И одинокую слезу, которую Робин так усиленно прячет — тоже. Влюбиться в глупую девчонку Меривезер…В эту наглую, в эту…решительную и хитрую лисичку, чьи кудри так пахли полевыми травами и лавандой (не то чтобы он запоминал специадьно но…— но смысл теперь отрицать?), чьи глаза так сияли решимостью и верой, чьи губы так жарко произнесли последнюю речь, чей долг был…прыгнуть в эту воду. Слышится тихий цокот копыт. Тихий настолько, что присутствующие его даже не замечают или принимают за плод болезненной, потянувшей нездоровым, фантазии, вызванной такой острой утратой. Но он становится слишким громким, чтобы игнорировать, и слишком явным, чтобы списать на фантазию. Пена волн обращается в прекрасных Единорогов, чья красота столь велика, что изображать её на картинах ли, в иллюстрациях сказочных книг — преступление. Всё вокруг сплетается в шелест дамских платьев, мужских охов, и какое-то благоговение, ощущаемое в воздухе резкой, впервые наступившей, свежестью, дурманящей как не смог бы и другой лихорадочный сон. Все Единороги будто сливаются в одного-единственного, крупного жеребца, за гривой которого мелькает…бархат платья. Снова и снова, отчётливой надеждой. Мария долго кашляет, оказываясь на земле, сначала — от воды, что всё же попала в крупкие лёгкие, а затем, не успев проститься с её белоснежнвс спасителем — от объятий, окруживших её со всех сторон. Де Нуары, не считая Леди-будущая-Меривезер, остаются в стороне. Милования, Боже, Первая Лунная принцесса или кого ещё благодарить, — заканчиваются быстро, и вот уже Мария, будто не тронутая каплей водой или тяжестью падения, как-то оказывается перед ним. И, да, ему правда приходится прилагать усилия для своего нейтрально-скептичного лица, когда душа однозначно ликует, поёт о вернувшейся любви. — Ты испугался, Робин? Голос такой сладкий и игривый в своей нежности и хорошо скрытом переживании, что он почти делает шаг навстречу. Почти. Остаётся на месте и ещё пару секунд гадает: придушить ли эту негодную девчонку на месте или целовать, пока из этой головки не уйдут все мысли об этих сопливых книжных самопожертвованиях. Останавливается Робин на мнимом и слишком очевидном безразличии, которое выдаёт все и прежде всего — посветлевшие от любви чёрные глаза. — Нет. Так каждый может. Подзатыльник сестра даёт ему и не такой уж слабый но, во-первых, могла бы и сильнее, всё же пока Де Нуар, во-вторых, смешащим вокруг всех, окончательно избавляя от липкого напряжения недавного увиденного, услышанного и произошедшего. А уж предложение руки и сердца от Меривезера-старшего и вовсе возвращает всё на круги своя и чуточку лучше, проще. Добрее, чёрт бы его. И вдобавок, это неплохой отвлекающий манёвр. Потому что ни свернувшего в тёмный угол поляны Робина, ни тихой лисой мелькнувшей за ним Марию увлечённые взрослые не замечают. — Ты испугался, Робин. И не надо врать. Кричишь ты как девчонка. И у неё ещё хватает сил шутить? Робин с фырканьем, громким и натянутым, поправляет свою шляпу, и закатывает глаза, будто слыша несусветную глупость. Хотя чему удивляться? Глупая бесстрашная девчонка. — А ты, принцесса, обещала, что с тобой всё будет в порядке. Обмен колкостями выходит вялым, не то, чтобы они не стараются, скорее…не хотят. Не сейчас, когда между ними наконец появляется это хрупкое понимание влюблённости. Робин немного старше. Немного опытнее. А ещё реагирует быстрее, и склоняется над губами возлюбленной, как истинный вор крадя её первый поцелуй, с неслыханной для Де Нуаров нежностью, и с неожиданной для самого себя — страстью. Но в большой семье никто и никогда не умеет хранить секреты. Особенно большие и очевидные. Бенджамин и Лавдей медленно переглядываются, и ловкий подзатыльник на сей раз сдерживает готовое возмущение Меривезера, которое и без того лопается об очевидный факт. В долине будут играть две свадьбы.