История о великих подвигах, славных героях и не только

Когда Логейн впервые увидел Амелла, — тогда, при Остагаре, всего лишь дунканова новобранца, — он успел подивиться его очевидной незрелости. Юнец, несмотря на общую свою худосочность, вполне выглядел на положенные — сколько там? семнадцать? девятнадцать лет? — но при этом оставлял впечатление неопасного ребенка. Растерянный взгляд синих глаз; гладкие волосы и светлая кожа, привычные к теплу, к какому-то уходу, пусть не по-девически тщательному, но постоянному. Худые руки с не натруженными ладонями, с тонкими пальцами, без единой мозоли. Лощеный мальчик, пусть не холеный и не обласканный материнской любовью, но все равно — не закаленный и не обученный. Ребенок. Логейн был наслышан про устои Круга Магов и недоумевал: как такого можно потащить на войну, в орден Стражей? Мальчик не был бы готов, хоть трижды пройдя эти их чудесные Истязания, потому что, при всем уважении, они тут вообще-то с порождениями тьмы сражаются. Дункан его скептицизма не разделял, увещевал о необычайном магическом таланте, о силе веры и прочих душеспасительных качествах, которые «как никогда необходимы в этом бедственном положении». Глупости говорил, одним словом. Его совершенно не заботило, что «необычайный магический талант» прежде реализовывал себя лишь в тренировочных боях с соломенными чучелами под чутким присмотром наставников. Зачем ему сдался этот несчастный мальчишка, Логейн так и не понял. Может, речь уже шла не просто о рекрутировании, не о поиске достойнейших из достойных, а о том, что на безрыбье и рак — рыба. Слабоумный дурак, дорвавшийся до власти, — вот кто такой был Дункан. Мальчишка тем временем не вызвал в Логейне никаких светлых чувств, только брезгливую жалость; он и не сомневался, что беднягу прикончат в первые же дни. Если переживет посвящение. Малец пережил. Глядел по-прежнему немного неуверенно, как будто сам недоумевал, зачем его сюда привели, — телок на убой, как есть. Впрочем, жизнь потом так закрутила, что и сказать нечего... Под неуверенностью, робостью, тепличностью оказался тот самый пресловутый талант и сила воли или веры, как говорил почивший — почивший, по мнению Логейна, слишком поздно и успевший натворить непоправимых дел — Дункан. Мальчишка получился славным преемником этому упрямому ослу — тоже не желал никого слушать и пер напролом, как баран. Пропащий человек, посудил Логейн, распоряжаясь об устранении не в меру деятельного остолопа. Ну, потому что — в самом деле — шутки шутками, но они не в солдатики играются, у них военное положение: с юга подступает орда, с запада — шевалье. Логейну было не до славного отряда малолеток, которые организовали освободительный поход во славу павших героев. Смешно и грешно, прости Создатель!..

***

Логейн выслушивал донесения шпионов, читал рапорты и недоумевал, как такое недоразумение вообще умудряется что-то делать, причем с завидной эффективностью. Амеллова ретивая ватага ввинчивалась в неразберихи тут и там, как то шило в задницу, — и всегда выходила целехонькой, невредимой и обласканной славой и успехом. Ничем иным, кроме как откровенным благоволением самой пророчицы, это назвать было нельзя. Потому что невозможно бить наугад и выбивать десять из десяти за раз — быть такого не может по определению разумной и здравомыслящей природы. Логейн измаялся с этой головной болью до той степени, что никаких сил не оставалось — ни в душе, ни в теле. Не в тех летах он пребывал, чтобы с козьей прытью гоняться за дункановым мальчишкой, мэриковым ублюдком и голодранцами с большой дороги, чтоб их... Проклятый Мэрик, проклятый Дункан. Единственное, что держало Логейна в себе — в здравом уме и трезвой памяти, — это осознание, что он борется за Ферелден. За эту лютую землю, промороженную до основания, пропахшую дешевым пивом, металлом и псиной, — за родную и любимую страну. Что какой бы дух или демон из самой Тени ни противостоял ему, его дело — правое. Сберечь то, что еще не растратил Кайлан. Сберечь народ, на благо которого Логейн положил всю свою жизнь. За Ферелден. Мальчишка Амелл, конечно, не располагал высокими мотивами; он пер напрямик, как тупой лом, не задаваясь вопросами истинности и сознательности. Его увеселительная прогулка не имела за собой иной цели, кроме праздности. Потому он по определению не мог выйти победителем, Логейн был уверен в этом так же твердо, как была тверда сталь его клинка. Эта уверенность оставалась непоколебимой ровно до того момента, когда последний, имеющий право голоса на Собрании Земель, отдал свое слово Серому Стражу.

***

С их первой и последней личной встречи прошло больше года, но Амелл почти не изменился: все те же льняные волосы, теперь запыленные и спутанные на концах, касались плеч, все та же светлая кожа, теперь тронутая редкими морщинами и боевыми метками, все тот же опасливый взгляд темно-синих глаз. Невысокий и худощавый. При всем этом ему до сих пор не хватало плавности, пластичности, грации иных невысоких и худощавых людей. Его движения оставались угловатыми и даже неповоротливыми. Он в основном помалкивал, за исключением необходимых фраз, которые требовала от него жадная до хлеба и зрелищ толпа. И Логейн вдруг понял, что совсем не помнил, как звучал голос Амелла. Негромкий, чуть хрипящий в грудине — то ли от подступающей болезни, то ли от того, что голос сорван, — ровная речь, почти напевная; Амелл говорил так, словно все, вылетавшее из его горла, было заклинанием. И до определенного момента Логейн допускал мысль, что мальчишка и в самом деле мог с помощью свой волшбы прочистить всем почтенным баннам мозги — благо, прочищать большинству было почти нечего. ...Амелл удивил, предложив капитуляцию и сдачу на милость врага, и будь Логейн моложе хотя бы лет на пять — отказался бы непременно. («Ну, — сказал он себе позже, — положим, пять лет назад ты бы и не сглупил так перед малолетками».) Но что-то его удержало. Может, умоляющий взгляд Аноры, может, стариковское убеждение, что без него дети наворотят еще пуще дел. Поэтому он склонил голову и чинно признал все, что от него требовалось признать. И на этом бы славной повести о героических подвигах перевернуть страницу, завершив очередную главу примером смирения проигравших и милосердия победивших, но нет. Мэриков ублюдок закатил истерику. Проклятый Мэрик со своим истеричным наследием.

***

Бытность Серым Стражем, даже исключения ради, почти ничем не отличалась от бытности тейрном, военачальником или регентом. Вероятно, это было связано с тем, что в любой ситуации Логейн оставался старшим — человеком, коптившим небо почти полвека. Впрочем, в этой самой бытности Серым Стражем смогли найтись и хорошие стороны. Тот же Амелл. Робкий забитый мальчик, похожий на больного щенка мабари, который чувствует, что с ним что-то не так, но все равно тянется потребовать свою долю ласки. И он приходил — так же неуклюже и бестолково, как щенок мог бы тыкаться в хозяйские ноги лобастой башкой. Садился куда-нибудь: на край поваленного дерева, в тень около кустов, на разобранный лежак, выволоченный на воздух. Молчал долго, кидая быстрые, осторожные взгляды из чувства внутренней настороженности, от которой кони порой прядают ушами. Начинал говорить — издалека, будто крадучись, мелкими рублеными фразами. Как будто был готов заткнуться и скорехонько унести ноги, поджав хвост в случае хотя бы тени неодобрения. Он совсем не походил на вожака, на человека, способного убедить своих спутников хоть в чем-нибудь. ...Улыбался он чудесно. Логейн долгое время не мог ухватить скользящую по лицу Амелла тень, призванную изображать довольство, и уж было решил, что мальчишка и вовсе не умеет улыбаться, а потом увидел. Углы тонких обветренных губ неуверенно приподнялись, сначала один, потом другой; бледное дрожащее подобие компанейского оскала, что Логейн не раз видел на лицах своих бойцов в кабаках и тавернах. Однако от этой робкой, готовой раствориться улыбки у Амелла взгляд засиял, точно поймал в себя все звезды с высокого синего неба. Логейн читал такое в древних стихотворных балладах, слышал из уст бродячих менестрелей. Он был совершенно уверен, что это — тоже магия, потому что человеческое око не могло отражать в себе звезды, определенно не могло. Проклятый Амелл и проклятая ворожба. — Вы ему нравитесь, — сказала как-то Лелиана, перебирая струны лютни, которую для нее приволок из столицы Серый Страж. Смешливая рыжая девочка казалась очаровательно простодушной и, кажется, теплее всех относилась к политике Амелла щадить и миловать и в частности к самому Логейну. — Глупость какая, — сказал он, покачав головой. Огонь стрекотал на высушенных ветках, кидал неровные отсветы на утоптанную траву и на палатки вокруг. — Точно-точно нравитесь, — сказала Лелиана и прелестно хихикнула, очень по-орлейски. Но Логейн, конечно, не обратил внимания на ее слова: экий вздор! Амелл принадлежал к тому типу блаженных, которых исключительно нервировали приземленные личности, привыкшие действовать здесь и сейчас, такие, как Логейн. Логейн не рассыпался на этикетные реверансы, не пел баллад, не знал поэм на древних языках и даже не любил смотреть на звезды. Право слово, изнеженные маги, даже побывавшие на воле, едва ли обращают внимание на практические стороны вопроса. Логейн до сих пор был свято уверен, что весь последний год шайка Амелла шлялась по Имперскому тракту едва ли не распевая гимны. О чем же речь? И, тем не менее, слова были сказаны и были услышаны — и словно въелись в уши, как въедается всякая бесполезная гадость: ржавчину тяжело вывести с клинка, ересь тяжело вытравить из головы. А молодые люди во все времена имели дурную склонность совершать глупости.

***

Приближение конца чувствовалось как приближение скорой лихорадки: по нервным взглядам и вздохам, по неспокойным ночам, проведенным в бодрствовании или зыбком больном забытьи, по набухшему злобой воздуху, по нетерпеливой дрожи самой земли. Все в веселой компании Амелла как будто бы опомнились, подобрались. Логейн смотрел на это в странных чувствах: в конце концов, он никогда не был и никогда не станет полноценной частью этого отряда, никогда не станет своим меж них, но теперь он был вовлечен в это ожидание, в эту нездоровую маяту, которая заставляла буйную молодежь сжимать зубы и по-стариковски хмурить брови. Амелл бледнел на глазах, точно истаивал. Стал еще молчаливее, чем прежде, еще тише. Он по-прежнему справлялся о состоянии своих людей, ставших, наверное, друзьями, семьей, но все больше прямыми неулыбчивыми фразами, которые никак не могли дать почвы для разговора по душам. Потом всегда приходил-приползал к Логейну, точь-в-точь побитая псина. Усаживался куда-нибудь, стараясь занять как можно меньше места, весь сжимался и молча пялился огромными глазами на Логейна, уже не отводил взгляда, не пытался как-то прикрыть своего любопытства, но и сил выразить его словами не находил — просто смотрел. Логейн понимал юношеский интерес к непознанному и непонятному, понимал, может, какую-то тягу, которая спонтанно может возникнуть у молодых людей даже к дорожному столбу, но — дыхание Создателя! — выносить эту тишину ему было трудно. Амелл мог едва выдавить два-три слова, в остальном только угукал или кивал, когда к нему обращались. Тяжко было, в общем. Однажды Амелл уснул у его палатки. Логейн забылся с оселком и не сразу заметил, а когда закончил натачивать охотничьи ножи, то обнаружил, что вот, смелый командир, свернувшийся в три погибели, прикорнул у поваленного дерева, едва не тычась носом Логейну в сапоги. Логейн даже подивился, как это он так смелого командира не пришиб локтем ненароком или не ткнул ножом. Чудо, не иначе. Логейн огляделся. Час стоял поздний, почти все спали, только Лелиана сидела у костра, смазывая наконечники стрел ядом, и амеллов пес бродил по лагерю, чутко следя за сном отряда. Осенние ночи в Ферелдене были холодными, студеными даже: земля промораживалась в самый раз, чтобы к зиме заледенеть и покрыться нетающим долгим снегом. Спать в это время на мокрой траве лишь привалившись к дереву было самой дурной идеей, которую только можно было вообразить. Поэтому Логейн вздохнул и затащил Амелла к себе в палатку. Уложил на лежак, как полагается, накрыл тонким покрывалом и сверху — своим плащом, подбитым волчьим мехом. Полюбовался с минутку на свою работу и немного — на расслабленное лицо Амелла, а затем вышел, прихватив из походного мешка фляжку с элем. Осенние ночи в Ферелдене, хоть и холодили саму душу, а все равно были красивыми. Вот и сейчас: небо точно напилось цветом, вытянуло из плодородных почв последние соки, пожрало летние цветы и принялось за зеленые листья на деревьях, стало густым и чернильным. И вместе с тем — прозрачно синим, высоким и выгнутым. И звездочки висели, крупные, спелые, вот так посмотришь, заглядишься, и кажется, еще секунда, и покатится какая-нибудь звезда по изогнутому боку небосвода — прямо в костер покатится. И дым над костром вился сухой и терпкий. Логейн подсел поближе, отпил из фляги, улыбка так и просилась на лицо. — Иди, — сказал он Лелиане. — Поспи, я тебя подменю. Лелиана вскинула к нему лицо, моргнула устало и сонно. — А вы как же? — спросила растерянно. — А я у ног Создателя просплюсь, — отмахнулся Логейн. Недолго осталось, закончил он мысленно. Но говорить, в общем-то, не хотелось, спать, как ни странно, тоже. Да и вернуться в свою палатку не представлялось хорошей идеей: там спал Амелл, и ложиться с ним рядом Логейн полагал невозможным, а врываться взамен в амеллову палатку не хотел. И так славно было вокруг: тишина и осенняя ночь, наконец-то тишина, когда все спят. Лелиана помялась еще несколько минут, а потом все-таки ушла. Логейн сидел у костра и пил эль, глядя в небо. Он вслушивался в звуки чужого сна, ночных насекомых, водяных плесков из ручья неподалеку. Славно было так, как давно не было, а из головы все никак не шло амеллово спящее лицо.

***

Замок Редклифф находился в откровенно ужасном состоянии: въевшаяся в щели между камнями кровь, голые не застланные полы, пустые углы и комнаты с разрушенной мебелью. Недавняя беда, едва отступившая от порога, еще чувствовалась в этих стенах. Особенно — острый запах крови, как будто ее долго и упорно втирали в плесневеющие камни. Неприятное место было замок Редклифф: перепуганная челядь шугалась вдоль стен, Эамон глядел злобно и устало; все здесь были точно мертвые, и Логейн невольно чувствовал общность с ними. Он тоже был мертв и похоронен и ходил по земле почем зря. Амелл тем временем опасливо озирался, точно ожидая, что из-за угла на него набросится отряд гарлоков. Логейн не мог его винить, но ему отчего-то казалось, что в Редклиффе — обители добра и благочестия, коли расстановка сил была такова — Амеллу станет легче. Не стало, и даже будто бы наоборот. И вдруг оказалось, что Логейну есть какое-то дело до его душевного благополучия, хотя — дыхание Создателя! — у них не было на это времени. Он смотрел, как Амелл ходит вдоль стен тише погребных мышей; смотрел, как дрожит его тень, а потом взял и спросил, когда Амелл вновь пришел к нему. Амелл, намеревавшийся, видимо, по обыкновению промолчать до самой полуночи, потом извиниться и удалиться, как это все чаще случалось в последние дни, вздрогнул от оклика. Поднял голову — глаза огромные, до нелепости наивные, дурные и похожие на незабудки, — приоткрыл рот, вид получился смехотворно-неказистый: не иначе как смелый лидер, ведущий армию к победе. Потом дернул плечом, сжался весь, точно от удара, или — предчувствуя удар, который не в силах отразить. — Мой друг, — ответил он быстро, по привычке коротко. Потом замолчал на мгновение. Свел вместе ладони, взволнованно карябая запястья. Логейн вздохнул тихо и сел рядом на кушетку. Обычно они сидели напротив: Амелл на кушетке, на самом краешке, точно птица, готовая сорваться и вылететь прочь, и Логейн, устало развалившийся в кресле. Сначала он ждал разговоров, бесед, но Амелл молчал, только внимательно смотрел на него сквозь утомленно опущенные ресницы, и Логейн занимал себя сам: читал, сверял карты, заботился об огне в камине, чистил оружие. Теперь же они впервые сидели в этой комнате плечом к плечу, и Логейн ждал продолжения. Потому что, в конце-то концов, раз мальчишка еженощно утруждает его своим присутствием, он может ответить хотя бы на один вопрос Логейна, и неважно, насколько неуместным или бестактным этот вопрос окажется. Амелл нервно сглотнул, не иначе как прочел последние гневные мысли Логейна, кинул быстрый взгляд из-под ресниц, так опасливо и остро, потер ладони, как будто хотел согреть озябшие пальцы. — Мой друг был обречен в этом замке. Если хотите, он нашел здесь свою погибель, — сказал почти с неохотой и вскинул к нему взгляд. Логейн поднял бровь. «Ты, должно быть, шутишь», — вот, что говорило его недоверчивое выражение. Амелл смутился, вздохнул, опустил голову так низко, что Логейн смог рассмотреть выступающие позвонки ниже шеи. — Простите, — пробормотал он. — Мой друг, он... он из Башни. Как и я. Его звали Йован. Логейн знал этого юношу, помнил его имя. Он кивнул, и Амелл стал рассказывать. Сначала путано, сбито, перескакивал с того, что было, к тому, что стало. Потом немного успокоился, рассказал по порядку, и ближе к середине рассказа Логейн нашел себя придерживающим Амелла за плечи, и Амелла, прислонившегося щекой прямо к рукавному шву его рубахи. В этом не было ничего, кроме желания поддержать и просьбы о поддержке. Как бы ни была уверена шайка Амелла в преступности его, Логейна, деяний и в черноте его души, Логейн все-таки мог понять и сочувствие, и нужду в чужом участии. В конце концов, он ведь тоже потерял друга.

***

«А, может, и не было никакой „семьи“», — вот о чем вдруг подумал Логейн, глядя на Амелла и его спутников. Долгое время, с самого Собрания Земель, он был уверен, что Амелл с ними очень дружен и с детской наивностью называет семьей. Он был уверен, что все они начитались рыцарских легенд и сказаний о подвигах короля Каленхада и шагнуть не могут без величавых речей, а теперь вдруг в его думах поселилось сомнение. Амелл был истощен, истомлен неодобрением или нарочитой лестью ото всех, кто его окружал. Его славные друзья, братья и сестры, с кем он прошагал весь Ферелден, — даже они смотрели на него отстраненно. С поддержкой и симпатией, но так, как полагается верным воинам или последователям — не друзьям. Логейну вспомнился Мэрик, глупый мальчишка с горящими глазами и голословными идеями. Чем старше Логейн становился, тем сильнее ему казалось, что Мэрик погиб юнцом, что он совсем не вырос... Потому что в его воспоминаниях он таким и остался, в воспоминаниях Логейна Мэрик не старел — и не взрослел. Но, в любом случае, они были друзьями, и Логейн сполна напился этой дружбы, — лучшего, что было в его жизни, — чтобы сравнить с тем, что он видел перед своими глазами. Может, оттого Амелл и приходит к нему каждый вечер, думал он. Приходит, чтобы посмотреть в лицо человеку, с которым не странствовал бок о бок полтора года; чтобы прочитать в его глазах равнодушие, непоколебимое и успокаивающее, потому что — Логейн знал это наверняка, — Амелл не мог ничего прочитать в его глазах. ...Они шли из трапезной плечом к плечу, и Логейн чувствовал беспокойство. Амелл был бледен и за весь ужин, кажется, не прикоснулся ни к чему, кроме двух кубков с вином. Хорошо было лишь то, что этот вечер они вновь проведут вдвоем, и Амелл был заранее спасен от той опасной дурости, к которой склонна пьяная голова. Однако они были готовы к сражению и со дня на день должны были выступить к Денериму, Амеллу стоило бы взять себя в руки. Впрочем, хватка у него была по-прежнему крепка, и Логейн убедился в этом на себе, когда Амелл вдруг схватил его за локоть, останавливая. Логейн остановился, обернулся, спокойно и без любопытства, хотя все в Амелле выдавало порывистость, непокой. Вовсе это не было обычным прикосновением от желания привлечь внимание ради одной фразы или что еще, нет. Цепкие пальцы Амелла впились Логейну в локоть, и он посмотрел Амеллу в лицо. Колдовские глаза у того блестели, и на щеках краснели пятна от выпитого натощак вина. Амелл потянул его на себя, и Логейн с неслышным вздохом все же развернулся, позволил себе полшага навстречу, подождал. Амелл нервно сглотнул, его ищущий взгляд заметался по лицу Логейна. От его глаз — к линии роста волос — по щекам — к виднеющимся кончикам ушей — обратно, на скулы — к носу — к излому рта — на подбородок — на кадык — и потом снова ко рту. — Я, — начал он, и его голос прозвучал тише, шепотом в звонких пустых коридорах редклиффского замка. Его ссаженный голос звучал ниже, чем привык его слышать Логейн. — Я... Амелл подался вперед, всего лишь немного, но Логейн ощутил лихорадочное тепло от его пунцовеющего лица. Замер — и время замерло, зазвенело в совершенной пустоте звуков. Амелл положил другую руку ему на плечо — и легонько оттолкнулся. — Простите, — прошептал, отводя взгляд, пряча лицо. Руки убрал за спину, отошел еще на шаг. — Простите, — повторил, — я сегодня к вам не приду. Хотел сказать... вот. Амелл, казалось, едва удержался от поклона и новых извинений, коротко кивнул и шмыгнул в боковой коридор. Логейн смотрел ему вслед, прислонившись плечом к холодной стене. На локте все еще чувствовалась нервная хватка горячей амелловой руки. Все успокоительные домыслы истаивали, точно рассветный туман, и оттого невольно делалось печально. Логейн был уверен, что мальчишка его поцелует, и был все-таки рад, что так и не поцеловал. Однако отчего же? Ведь молодое крепленое вино так и просило совершить опрометчивую смелую глупость. Он был рад несвершившемуся поцелую. Но опечален грядущим вечером в одиночестве. Оказывается, за недолгое время он успел уже привыкнуть к компании.

***

— Мы выступаем к Денериму завтра с рассветом, — твердо сказал Амелл после короткого совета с Логейном, Эамоном и Риорданом, и в главной зале повисла напряженная тишина. Слышен был только затаенный треск поленьев в камине. — Раз таково твое решение, — чинно кивнул Эамон, как будто имел право что-то решать. Как будто его одобрение или согласие действительно что-то значили. Старая хитрая лисица. Логейн думал, что ощутит тревогу или предвкушение, или хоть что-нибудь еще от нового знания. В конце концов этот долгожданный момент наступил: с завтрашним рассветом они выберутся из этого застоявшегося болота томительного ожидания. Их ждет путь до Денерима, и они должны торопиться. Редкие привалы, галопирующие кони. Логейн отчетливо представлял себе эту картину, и по многим причинам она казалась вполне привлекательной. Кругом будут бесконечные ферелденские холмы и поля, осенняя хмарь, жесткая земля и выцветающее в зиму небо. И замковые стены больше не будут давить на Амелла. Последнее, конечно же, было самым главным, и Логейн даже не хотел обманываться на этот счет. Риордан подошел к нему, когда Логейн почти покинул залу, положил руку на плечо, привлекая внимание, и сказал негромко: — Мне есть, что сказать вам. — Амелл... — начал было Логейн, но Риордан покачал головой. — Я предупредил его. Сказал, что подожду его с тобой наверху. Логейн нахмурился и окинул взглядом залу. Амелл разговаривал с некоторыми из своих спутников. Будто почувствовав чужой взгляд, он вскинул голову, их глаза встретились на несколько секунд, а затем Логейн отвернулся. — Разумеется, — сказал он. — Идем. Комната успела остыть к вечеру. Риордан разворошил каминные угли, подкинул свежих поленцев и присел на колено, взявшись за огниво. Когда пламя разгорелось с достаточной силой, чтобы светить и греть, вошел Амелл. Он был мрачный и тревожный заранее, как будто волшбой чуял неладное. — Вот и ты, — сказал Риордан, поднимаясь. — Хорошо. Кое-что насторожило меня в нашем сегодняшнем разговоре. Я полагал, что тебе все известно, однако нет. — О чем ты? — прищурился Логейн. Риордан покачал головой и посмотрел точно на Амелла. — Скажи, ты думал когда-нибудь, почему Серые Стражи так нужны для победы над Мором? Амелл сжал губы и ответил так, будто эта мысль была единственным, о чем он думал с момента своего посвящения: — Скверна. Огонь кидал неспокойные резкие отсветы на них всех, и когда рыжее пятно скользнуло по напряженному лицу Амелла, Логейн вдруг подумал, что понимает сейчас меньше всех. — Есть только один способ одолеть Мор, только один способ убить Архидемона, — мрачно сказал Риордан, подходя ближе к Амеллу. И рассказал все. Логейн слушал его спокойные слова в странном оцепенении, впервые за последние двадцать лет почувствовав себя растерянным ребенком. Амелл молчал. — Вот, значит, как, — проговорил он наконец, когда Риордан закончил, становясь напротив него в ожидании ответа. Логейн вздохнул: — Я не удивлен. Теперь многое кажется мне более... ясным. Риордан кинул на него понятливый взгляд, но ничего не ответил. Амелл, казалось, и вовсе не заметил слов Логейна. Он поднял голову и взглянул прямо на Риордана. — Тогда я нанесу последний удар. Риордан сжал кулаки, Логейн видел, как в его лице мелькнула боль. — Это неизбежная жертва, — произнес Риордан, низко наклонив голову, как будто хотел спрятать взгляд, как будто ему и впрямь было жаль молодую жизнь, кинутую под нож разрастающегося Мора. Амелл молча развернулся и направился к выходу. Логейн задержался всего на мгновение, чтобы еще раз взглянуть на Риордана, а затем кинулся за Амеллом. Он поймал его за локоть, едва успевшего сделать несколько шагов по коридору. И это до резкой боли в горле напомнило недавний случай, когда в таком же темном коридоре поздно вечером Амелл держал за локоть самого Логейна. — Не глупи, — со злостью бросил Логейн, вталкивая Амелла в свою комнату, удачно расположенную поблизости. Амелл посмотрел на него исподлобья синими-синими глазами, мрачными, нетерпеливыми, рассерженными. — Ты не в том положении, чтобы позволять себе такую дурость, мальчишка, — резко начал Логейн. — Прекрати делать вид, будто ничего не понимаешь. — Но я не понимаю! — Амелл сбросил его руку, вывернувшись из хватки с непривычной яростью, похожий на разозленную куницу. Логейн выпрямился и прищурился. Амелл не дал ему времени возразить: — Я не понимаю — и не хочу понимать. Эта детская истерика внезапно только подлила масла в огонь, Логейн сжал зубы так, что на лице заиграли желваки, и шагнул к Амеллу. — Не понимаешь? — спросил гневно. — Так я объясню! Любой победе нужен символ, нужен герой. Кому ты хочешь вручить Ферелден, истощенный Мором? Ты хочешь сделать меня героем этого Ферелдена? После того, как объявил меня предателем и узурпатором? — он шагнул еще ближе, заставив Амелла отступить. — Имей же смелость ответить за свой выбор, за свои решения! — Теперь у меня нет выбора! — вскрикнул Амелл, так отчаянно, что Логейну показалось: он сейчас разрыдается. — Не ври, ребенок, — грубо бросил Логейн. — Ни мне, ни себе. Амелл вскинул к нему лицо, растерянное, горестное, но Логейн не стал обращать внимания: — Здесь приемлемо только одно решение. — Риордан не... — Я говорю не о нем, — резко перебил Логейн, заворожено уставившись Амеллу в глаза. Синие, бархатные: ферелденская ночь, цветы незабудок. — Ты знаешь, я говорю не о нем, — повторил он, внезапно сумев совладать со своим голосом, медленно успокаиваясь. — Риордан — не боец этой битвы. Это знает он, это знаю я — и ты это тоже знаешь. Амелл закусил губу и отвел взгляд. Такого Логейн точно не мог стерпеть. Он схватил Амелл за подбородок, повернул к себе. — Не смей отводить взгляд, мальчишка! — Не смейте меня так называть, — Амелл дернулся, но Логейн не дал ему вырваться. — Тогда не веди себя так! Ты трусливо прячешься, вот и все. Я нанесу последний удар Архидемону — а ты останешься разгребать все остальное дерьмо. Это будет то искупление, которое требует от меня Создатель. Лицо Амелла скривилось от боли и горя, он дернулся один раз, второй, потом задрожал, плечи его опустились. — Нет, — не сказал — каркнул сухим голосом без капли слез. — У вас будет шанс попробовать, если не получится у меня. — Подумай про Ферелден. — Я целый год про него думал! — взвился Амелл, впиваясь в Логейна блестящим взглядом. — Только и выслушивал, как негоже мне думать о чем-то, кроме долга! Логейн внезапно успокоился совсем, расслабил плечи и руки. — Так и есть, — ответил он почти ласково, почти нежно и повторил: — Так и есть: ничего, кроме долга и Ферелдена. Всю оставшуюся жизнь. Амелл снова вздрогнул, услышав точно то, что было сказано, и рвано выдохнул. Логейн поднял его голову, несильно держа за нижнюю челюсть, и поцеловал. Когда он отстранился, на скулах у Амелла горел румянец, на щеках — слезы. Он отчаянно замотал головой, шагнул ближе, прижимаясь, бестолково схватился дрожащими пальцами за ворот рубахи. — Нет-нет-нет, — зашептал он сбивчиво. — Ни за что вам не позволю, ни за что. Логейн промолчал, позволяя Амеллу выплакать все недовольство и несогласие. Он держал его за плечи и гладил по склоненной голове.

***

Разошлись за полночь. Дрова уже прогорели до углей, и Логейну несподручно было тянуться за свежей древесиной. Амелл, пришедший в себя еще полчаса назад, никак не мог наскрести в себе смелости признать это вслух, потому тихонько лежал у Логейна под боком, стараясь не шевелиться и не издавать ни звука. Логейн его не торопил, крепко держал за плечи и осторожно гладил по голове. Он чувствовал себя странно; был только покой — уверенность, что он поступает правильно, — и немного растерянности, особенно когда взгляд нет-нет да утыкался в светлую макушку Амелла. Вдруг Амелл стиснул в руках ткань логейновой рубахи, вздрогнул, как будто принуждая себя опомниться ото сна, и поднял голову. Щеки у него горели ядрено-красным, и взгляд дрожал, метался по всему лицу Логейна, не в силах замереть. Логейн фривольно подумал было еще раз Амелла поцеловать, но решил — зря. Незачем. Амелл тяжело сглотнул, с трудом отстранился. — Простите, — начал, но голос прозвучал хрипло и сорвано, и он прокашлялся. — Простите меня, я... Я понимаю, это... Логейн только вздохнул и тяжело положил руку Амеллу на плечо. Что он мог сказать? «Все хорошо», «все в порядке», «успокойся»? Право, какая несусветная глупость. Он только крепче сжал амеллово плечо. — Ступай. Перед завтрашним выступлением тебе нужно выспаться. Амелл кивнул и слез с кушетки. — Простите, — сказал еще раз. — Я пойду? Логейн поднялся следом. Будь обстоятельства другими, будь время другим, ненароком подумал он, глядя, как за Амеллом закрывается дверь, он, может, позвал бы Амелла с собой в постель этой ночью. Но «не то место» и «не то время», как сумел выяснить Логейн, — вечные спутники Серых Стражей. Логейн еще постоял в пустой темной комнате неприкаянной тенью, а потом отыскал припасенную флягу с вином. Он долго не мог уснуть той ночью.

***

Дорога отнимала много сил, они торопились. Загоняли лошадей в мыло, немилосердно надеясь лишь на то, что они не падут раньше предместья Денерима. Амелл переменился: в нем была какая-то настороженная нервозность, но ничуть не отчаянная, как опасался Логейн. Он, конечно же, не настолько сошел с ума, чтобы уверовать, будто это их уединение накануне отъезда успокоило душу Амелла, подарило смирение. Но он ни о чем не спрашивал: было не до того. Останавливались только на короткий ночлег, даже не разбивая лагеря. Спали под открытым небом на разложенных плащах вкруг костра, кутались в одеяла. Амелл всегда устраивался под боком, тянулся за лаской, за прикосновением, молчаливый как всегда, но теперь на Логейна он смотрел с тревогой и долей раскаяния, смущения. Что-то утаивал и боялся рассказать, не знал, стоит ли. Беда была в том, что Логейн тоже не знал — и тоже молчал, конечно. В одну ночь, когда стоять первую стражу вышел черед Логейна, Амелл вертелся с бока на бок, долго и утомительно, в полусне не мог отыскать спасительного тепла и к полуночи, измаявшись, проснулся. Потер помятое лицо ладонями, укутался в одеяло и сверху накинул плащ, после неспокойного сна его бил озноб, и холодная осенняя ночь была как нельзя некстати. Он огляделся, нашел взглядом Логейна, неотрывно наблюдавшего за ним, и улыбнулся. Подошел ближе, стараясь не растерять крохи тепла, устроился в ногах, прижался щекой к колену. — Тебе нужно отдохнуть, — негромко заметил Логейн, подкидывая сухих веток в костер. Амелл помотал головой: — Никак не уснуть, — и передернул плечами. Логейн взглянул на него и накинул еще и свой плащ поверх. Амелл прижался еще ближе, вжался в ногу, и Логейн через ткань чувствовал тепло его разморенного сном тела. — Недолго осталось, — сказал Логейн и почувствовал, как Амелл напрягся, насторожился. — Больше половины пути позади. Может, еще два-три дня. Если повезет. — Вот как, — выдохнул Амелл, снова обмякая, не в силах удержать сосредоточение на каком-нибудь чувстве. В его интонации отчетливо звучала просьба о невезении. Логейн улыбнулся ему, но не повернул лица, опустил руку, вплетая грубые пальцы в растрепанные амелловы волосы. Амелл даже не вздрогнул, потянулся вслед прикосновению. Они помолчали немного, и Логейн совсем потерял счет времени. Он подкидывал ветки в огонь; небо было темным и ясным, далеко шелестели кроны деревьев; Амелл привалился к его ноге, и было тепло; он гладил его по голове, и это успокаивало так же, как могла бы успокоить привычная приятная работа с оружием. Молчали, а потом Амелл вдруг встрепенулся, будто до этого все еще был во сне, поднял голову, облизнулся. — Я хотел спросить, — начал торопливо, подобравшись, как кошка для прыжка. — Давно хотел спросить вас, что вы думаете об этом, то есть, это лишь мои слова, но... Но если бы не Мор, то есть, я хочу сказать, если бы не это все, мы... То есть, вы бы... Слова были туманными, испуганными, неловкими. Логейн ни за что бы не догадался, о чем он пытается спросить, если бы сам не ловил себя на подобных мыслях. Все чаще в последние дни. — Я бы — да, — коротко сказал он, прерывая поток неловкого амеллова лепета. Тот замер — вспуганный олененок, — глядел, широко распахнув глаза. Одеяло и плащи сползли с плеч, и Логейн наклонился их поправить. Открытое горло Амелла выглядело беззащитно — безвозмездно преподнесенный дар. Логейн проследил взглядом воображаемую линию от уха Амелла вниз, к ключицам, линию, которую хотел бы провести рукой. Амелл тяжело сглотнул, и Логейн укутал его в тряпки, потому что застудиться на остром ночном ветру — это самое бездарное, что Амелл только мог учудить. — Вот как, — выдохнул Амелл завороженно. Логейн пожал плечами: что уж теперь смущаться. Амелл кивнул и вздохнул, прихватил руками одеяло с плащами, встал на колени, распрямляясь, и поцеловал в уголок рта. Очень робко, осторожно поцеловал. Логейн хмыкнул про себя, улыбнулся Амеллу, запустил руку ему в волосы и поцеловал серьезно. Неглубоко и недолго, но сердце все равно громко забилось в ушах. Амелл отстранился, красный в маков цвет, нахохлился. Дальше сидели молча.

***

Амелл так ему ничего и не сказал. Не то чтобы Логейн сильно ждал, но наблюдал с любопытством, однако ничего не менялось: Амелл то и дело поглядывал виновато, но его справедливо занимали другие, более насущные дела. И вот в таком состоянии они и въезжали в Денерим, который уже пылал. Тяжелые темные тучи занавесили город, черные дымные столбы тянулись вверх, пахло гарью, дышалось с трудом. — Мы не можем здесь оставаться, — коротко бросил Амелл, разглядывая ворота. — Нужно разделиться. Логейн мог поспорить с его идеей, впрочем, вариантов действительно было немного, поэтому он только коротко кивнул. — Я пойду с тобой. Амелл прикусил губу; на споры и долгие решения не было времени. От тяжелого горького воздуха и едкого дыма сердце стучало быстро и тяжело, заставляя чувствовать, как время утекает песчинка за песчинкой. Кругом стучало, горело, ломалось. Неумирающий дух побоища кружил над землей. С собой к форту Драккон Амелл взял еще Морриган и Зеврана, и, на взгляд Логейна, они трое были самой неудачной партией, которую только можно было вообразить. Но времени по-прежнему не было, и они двинулись пробивать себе путь к Архидемону.

***

— Я скрыл кое-что от вас! — сказал Амелл, стараясь перекричать грохот, царивший вокруг. Логейн уставился на него в ужасе. На язык просились совсем нехорошие выражения, и, возможно, они даже были бы уместны с учетом сложившихся обстоятельств, но Логейн сдержался. Впрочем, он чувствовал за собой право хотя бы воскликнуть: «Серьезно? Ты в своем уме?». Потому что Амелл наверняка был не в своем уме. Он прижимался спиной к нагретому огнем каменному боку лестницы, дрожащими руками пытаясь открыть флакон с лириумом. Логейн, внезапно оказавшийся у этой же лестницы, ждал, когда Архидемон отвернет свою огромную башку в другую сторону. И это был самый неподходящий момент для каких-либо откровений. — Сейчас? — все-таки спросил Логейн, желая напомнить, что время донельзя неуместное. Но Амелл упрямо кивнул. — Дело в том, — за их спинами громыхнул взрыв, и Логейн подтащил Амелл к себе, укрывая его незащищенную голову от каменных осколков. — Что? — гаркнул он, чувствуя недовольство и злость на Амелла, который никак не мог набраться силы сказать свое «кое-что» в дороге, когда над ними не вилось огромное порождение тьмы, изрыгающее потоки пламени. Амелл вздрогнул, вынимая наконец пробку. — Я хотел сказать, что последний удар Архидемона может нанести любой из нас. — Что? — возмутился Логейн, готовый спорить до победного конца. — Нет-нет, — поспешно замотал головой Амелл. После первого глотка дрожь его немного унялась. — Я точно-точно не умру. И вы — тоже. Я уверен. Логейн почувствовал, что решительно ничего не понимает. Он сжал меч крепче в руке и вздохнул, пытаясь успокоиться. — Так, давай мы сейчас добьем эту гадину, и ты потом выскажешь все, что хочешь, — едко предложил он, подразумевая — и в какой-то степени надеясь, — что его трупу будет все равно на амелловы оправдания. Амелл поджал губы, разгадав все несказанное, и схватил Логейна за руку. — Нет, — сказал он твердо. — Мы с Морриган провели один ритуал, который обеспечит сохранность жизни Серого Стража, убившего Архидемона. Логейн нахмурился. — Я потом расскажу, — тут же сказал Амелл и юркнул из-за укрытия. Логейн выругался и мысленно трижды проклял Амелла и его манеру вести разговоры. Проклятый Амелл и проклятая недосказанность! Ладно, подумал он, с проблемами стоит разбираться по мере того, как они мешают жить. Сейчас большей проблемой был Архидемон. Логейн осмотрел поле боя и бросился вперед. ...Это было славное сражение, достойное быть воспетым бродячими менестрелями, достойное стать легендой, передаваемой из уст в уста от отца к сыну до скончания мира. Они остановили наступление Пятого Мора в его чреве, не позволив разлиться по Тедасу, бесстрашно возложили на алтарь победы свой дух и свою плоть. Их имена останутся в анналах Вейсхаупта присно; и особенно — имя Героя Ферелдена. К слову, последний удар нанес Амелл, как и положено настоящему герою. Потом поскользнулся на разлитой крови и подвернул ногу, и Логейну пришлось вытаскивать Амелла на себе, костеря его последними словами, но, право слово, кого волнуют такие абсурдные мелочи. Историям о смелых героях должно кончаться чем-то благостным и хвалебным. В первый же вечер после победы Амелл категорично предложил убраться куда подальше — из Денерима, из Ферелдена. Было бы с этим все так просто... Но это уже определенно совсем другая история.