Часть 1
26 декабря 2018 г., 18:52
Иван думает, что нужно что-то менять в своей жизни. На его теле следы красной, жёлтой и синей краски, он испачкан ей весь, потому что был пьян, когда завалился в квартиру человека в этом чёртовом городе. Лука встретил его недовольным взглядом, поморщился от запаха перегара изо рта и сказал, как ненавидит пьяных и курящих людей.
Лука вообще много что ненавидит и много кого. Как он только пускает в свою квартиру Ракитича — до сих пор загадка. Иван поворачивает голову. Всё постельное бельё в краске, Модрич спит на другой стороне кровати, одеяло сползло до бёдер, мужчина прижимает подушку к своей голове, закрываясь ей от яркого света утреннего солнца. Иван рассматривает свои испачканные пальцы и думает, что, скорее всего, они побывали ночью там, где точно не должны были. Человек рядом вообще очень любит чистоту, но, кажется, вчера что-то пошло не так.
— Прекрати думать, тебе не идёт, — Иван сдерживает улыбку, когда Модрич смотрит на него через плечо. Только сейчас Ракитич замечает на худой спине с выступающими лопатками следы своих пальцев.
— Доброе утро.
— От тебя так несёт, что вряд ли его можно таким назвать.
— Спасибо, я рад.
— Придурок, — подушка снова затаскивается на голову, и Лука затихает.
Похмелья, несмотря на ночную попойку и литры выпитого алкоголя, нет. Ракитич вздыхает, сползая с кровати. Он знает эту квартиру от и до, она уже такая родная, такая знакомая. Ванная встречает разбросанными вокруг корзины грязными вещами, походу, что-то он искал вчера здесь.
Зубная паста приятно смягчает горло мятой, сигареты находятся в кармане джинсов, неснятых перед сном. Кажется, после очередного занятия любовью он курил. Хотя называть обычный дружеский секс занятием любовью такое... Иван смотрит на себя в зеркале, приглаживает осветлённые волосы и вздыхает. Голова всё-таки немного гудит.
Лука находится уже поднятым с кровати и довольно бодрым. Натягивает спортивные штаны с тремя полосами, какую-то заляпанную краской футболку. Модрич вообще всегда весь в краске, потому что художник, а Иван… Иван обычный журналист, иногда пишущий книги про всякую хрень.
У Луки есть талант, а у Ивана пачка сигарет, почти всегда в запасе бутылка дорогого коньяка и планшет, на котором мысли разбредаются по электронным страницам, эти вещи забываются обычно в сумке, потому что есть занятия поинтереснее.
Лука называет его грёбанным писакой жёлтой прессы, а Иван зовёт его ёбнутым на голову художником.
Так и живут, душа в душу, иногда трахаясь на кровати названного выше художника, потому что Модрич не любит выходить на улицу, а особенно ходить в гости. Едой его снабжает Ракитич, принося огромные пакеты из супермаркета и удостаиваясь самого злого взгляда из всевозможных.
Иван тогда целует мужчину в нос и говорит, чтобы он не открывал свой рот, иначе он займёт его кое-чем получше тупых недовольств.
— Тебе кофе?
— Американо.
— Чтоб ты подавился.
— Я тоже тебя люблю, — отвечает Ракитич, когда всё-таки находит около кровати свою футболку. — Ты дописал картину?
— Нет, ты не дал мне этого сделать.
Лука вздрагивает, почувствовав ладони под футболкой. Иван утыкается носом в пахнущие облепиховым шампунем волосы, вдыхает слегка раздражающий нос аромат.
— Ну какой же я замечательный, — Модрич тихо фыркает, быстро справляясь с кофейным автоматом, тоже подаренным Ракитичем.
Иван думает, что, наверное, такая жизнь лучше, чем одинокая квартира, своя собственная, в центре Сплита. Его квартира не пахнет крепким кофе, в его квартире нет красок и картин, стоящих на полу. В его квартире нет агрессивного и холодного художника, который становится очень нежным, когда его прижимают к тёплой простыне.
не любит Луку. Он любит любовь Модрича к своим картинам, к своей квартире, жизни. Лука не похож на остальных, всех, кого Ракитич встречал, он отличается мышлением, взглядами, характером. Художник пытается казаться независимым, но одиночество жрёт его изнутри, Ваня видит это так же отчётливо и ясно, как талантливый человек свои картины.
Иван — не спаситель, а Лука не хочет, чтобы его спасали, потому что его устраивает всё. Значит, устраивает и Ракитича, думающего о сплитском художнике чуть ли не каждую минуту. Деян — лучший друг, известный футболист английского клуба, игрок хорватской сборной, которого он видит лишь по праздникам, потому что всё своё время мужчина отдаёт любимому делу.
Ивана устраивает его жизнь. Он работает в неплохом месте, с хорошими людьми и справедливым начальством, он получает за свою работу деньги, живёт жизнью, которой хочет прожить до самой старости, правда, изначально в его хорошую жизнь не вписывался Лука.
Соревнование в редакции на то, кто быстрее возьмёт интервью у странного художника, стало пунктиком и надеждой на премию, потому что Иван совсем немного любит деньги, побеждать и ненавидит проигрывать. С этой маленькой победы над коллегами он приобрёл намного больше, чем хотел бы.
Лука действительно был особенным, нетипичным и странным, наверное, Ракитичу просто не хватало в жизни таких людей. Правда, изначально в горизонтальное положение не входила покупка продуктов и разговоры о том, завтракал ли Модрич. Художника всегда бесила забота о нём, он рычал и брыкался, пытался первое время выгнать журналиста из своей квартиры. Каждый раз пытался.
Потом что-то поменялось, незаметно, но резко. Лука впустил, не обращая внимания, впустил в свою жизнь и в свою постель. В постели мужчина был совершенно другим. Обычные моменты, завязанные на пререканиях, недовольствах и матах, стирались кистью, когда Иван подходил ближе. Он любил касаться плеч, молочной кожи под рваными запачканными краской футболками, любил стягивать одежду с худого тела.
Лука открывался с другой стороны, Лука не выбрасывал свою тёмную ауру, Лука не рычал и не брыкался, Лука млел в его руках каждый раз, поддаваясь всем телом. Ракитич любил любовь художника к своим картинам и жизни, а ещё очень любил, когда Модрич стонал, потому что звуки, выходящие из тонких губ, тоже были произведением искусства.
Моцарты, Бетховены все нервно курили в сторонке, когда Иван опускал взгляд, цепляясь взглядом за темнеющие глаза. Деян говорил, что он одержим, Ракитич молчал.
Он был одержим.
(нет). Декабрь начинается с яркого солнца, через несколько недель Рождество, а снега нет. Лука иногда хочет туда, где сможет утонуть в сугробах и забыться на несколько лет.
Несмотря на то, что люди, связанные напрямую с искусством, знают его, он не испытывает никаких трудностей, когда выходит на улицу. К нему не рвутся брать автографы, что-то рассказать, сфотографироваться, он тенью скользит по улицам, понимая, что снега всё-таки хотелось бы. Духа Рождества нет, настроения на семейный праздник тоже, потому что семьи как таковой нет, мама умерла, когда ему был год, а отец забыл о сыне, предпочитающем отдать свою жизнь картинам. Оставил денег напоследок, которые Модрич потратил на краски.
Сейчас он получает неплохо за продажу собственных произведений, благодаря Перишичу — хорошему другу Марио, оставленному приглядывать за ним, живёт обычной жизнью и останавливается, увидев на маленькой площади недалеко от дома украшенную искусственную ель. Город вообще преображается, светится гирляндами, огоньками, несмотря на отсутствие снега, пахнет зимой, приходящей поздно.
Иван говорит, что нужно украсить квартиру, поставить ёлку. Иван вообще много говорит, это раздражает.
Тогда почему ты впустил его в свой дом? Зачем ты трахаешься с ним, идиот?
Вопросы остаются висеть над головой, ответов на них нет.
Есть, конечно, но они — признак слабости. Лука не справился с собой.
— Подбираете подарок кому-то? — милая девушка смотрит на него, закутанного в шарф и серое пальто. Модрич качает головой, разглядывая мягкие игрушки. В детстве отец много ему таких дарил, покупал дороги с поездами и машинками, баловал сына, стараясь компенсировать заботой и вниманием отсутствие матери. Лука помнит её лишь по фотографиям, эта женщина никогда не была ему родным человеком.
После расставания с отцом единственным близким был Марио, но даже его Модрич не подпускал настолько близко, как подпустил Ракитича. Вон тот плюшевый олень и мягкие рога очень подошли бы хорвату. Лука не собирается никому покупать подарки, потому что это Рождество он тоже будет праздновать в одиночестве.
Никаких Иванов, алкоголя, еды и праздничной атмосферы. Только он, его картины и пустая квартира.
Когда он начал переживать о таком?
тошнит.
Им обоим это нравится.
Ракитич входит медленно, тоже любит издеваться, видеть злой взгляд, улыбаться в ответ на него и целовать, целовать, целовать. С каждым движением всё сильнее, чтобы пальцы на чужих ногах поджимались, чтобы ловить собственными губами стоны, сжимать в объятьях худое тело.
Модрич пачкает его душу красками, зарисовывает её картинами, проникает в сознание запахом грифельных карандашей. Модрич пачкает его всего, когда прикасается и позволяет всё, что он захочет. Позволяет только ему, единственному человеку в своей жизни, который не ушёл после нескольких неоткрываний двери, который ждал, умел уговаривать, умел приводить аргументы. Модрич выгибается под этим человеком и стонет так тихо, что еле слышно, но для Ивана это сродни атомному взрыву — очень громко и больно.
— Бесишь, — шипит Лука ему в губы, и этого хватит, чтобы после свалиться с дивана и умереть, смотря на мигающую ёлку. — Чёртов писака.
Ракитич смеётся надрывно. Модрич прижимает его к себе, беспорядочно скользит руками по спине, впивается пальцами в кожу. Каждый толчок — стон, каждое прикосновение — ожог. Краски сплитского художника обжигают веки, Лука ведёт языком по его языку, и этого становится достаточно, чтобы сдохнуть прямо сейчас.
Ничего не значащий и расслабляющий секс сейчас кажется чем-то особенным, как и художник под ним, особенный, талантливый и прекрасный. Иван закрывает эти слова губами, потому что может получить за это по голове даже сейчас.
Последние толчки дрожью по телу обоих, Лука прижимается к мужчине, жмурится и стонет прямо в губы, громом прокатываясь по потолку. Иван вжимает его в мягкий диван, не в силах больше опираться на руки, падает на худое тело под собой.
— Я же просил не кончать в меня, — рычит Модрич спустя минуту, когда его мозг первым приходит в себя.
— Я, конечно, не ты, но... заткнись, пожалуйста, — шепчет Иван в плечо мужчине. — Хотя бы на ближайшие минут пять.
— Ты охреневший…— ладонь накрывает губы, но Лука не хочет останавливаться, потому что никто не имеет права затыкать его в собственной квартире. Язык касается ладони, Ракитич ошпаривается и приподнимается, вцепляясь пальцами в тонкую шею.
— Ещё слово, и я тебя задушу, — Модрич улыбается.
— Я приду к тебе после смерти, — Иван наклоняется и прикасается губами к чужому рту. Художник под ним прикрывает глаза, чувствуя, как хватка на шее слабеет.
✖ ✖ ✖
— Я хотел бы взять у Вас интервью, — Иван следует по пятам за мужчиной между стеллажей супермаркета. Люди не замечают их, такое ощущение, что они вообще не существуют. Ракитич не собирается отступать, потому что взять интервью у самого закрытого и неприступного художника — великолепно, начальство точно даст ему маленькую премию за это. — А я бы не хотел давать интервью, так что свали, пока я добрый, а ты не пошёл нахуй. Иван сначала слегка опешивает от таких слов в свой адрес, но потом расплывается в яркой улыбке, напугав ей маленькую девочку рядом. — Я заплачу́. — А я всё равно скажу, иди… — Лука чуть ли не рычит, когда его хватают за руку. Ракитич выше, шире и сильнее, художник понимает это, когда чёртов писака подходит ближе. Они стоят там, где слева — консервы и соусы, а справа — лапша с крупами, Модрич выдёргивает свою руку, пока Иван задумывается, рассматривая необычную внешность человека перед собой. Они прощаются даже не поздоровавшись, но Ракитич не был бы Ракитичем, если бы не нашёл адрес человека, нужного ему для статьи. Лука тогда сказал, что с Шиме они больше не общаются, пропуская в квартиру. В доме, где он жил, было много бабушек и дедушек, устраивать сцену на лестничной клетке было бы чревато плачевными последствиями и скорым переездом. — И всё же, одно маленькое интервью. Если это тебя не устраивает, я могу прописаться под твоей дверью, — Лука смотрит в зелёные глаза и понимает, что не врёт. Вздыхает тяжко. — Ладно, одно интервью, и ты валишь отсюда на все четыре стороны. — По рукам.✖ ✖ ✖
По рукам не получилось, потому что после того самого маленького интервью Иван почему-то не выполнил своего обещания. Написав статью в журнал, он не мог отделаться от мыслей о закрытом человеке в самом отдалённом районе города. Статья получилась хорошей, не слишком открытой, только самое важное. Лука был не человеком, потому что люди не могут долго находиться в одиночестве, но Модрич рвал каноны и устои в голове, действительно не нуждался в людях. Его жизнь — картины, стоящие на полу по всему дому, его воздух — краска, в которой со временем Ракитич просто захлебнулся. Как они дошли до постели — ни один из них не помнит. Лука предпочитает даже не пытаться вспомнить, а Ивана… всё устраивает, за исключением тех дней, когда его выставляют за дверь, потому что творческий процесс и вдохновение, иди, пожалуйста, нахуй. Вчера же он написал все статьи, которые выйдут до начала нового года. Ему дали заслуженный отпуск, и он сразу решил это отпраздновать, вот только после выпитой бутылки в шумном клубе одиночество давило слишком сильно. Модрич говорил ему не приезжать к нему пьяным, Иван никогда не делал то, что говорил ему художник. — Ты вообще не отдыхаешь? — завтрак проходит в странной атмосфере. Лука читает ленту новостей в телефоне, совсем не обращает на него внимания. Ракитич грустно вздыхает, только этим заставив посмотреть на себя. — Что? — Тише будь. — Может, мне вообще не дышать? — Можешь и не дышать, — безразлично пожимает плечами Лука. — Ну ты и сука, Лука. — Этой мой дом, и я тебя сюда не звал. — Но ты рад, что я пришёл, — ответом служит молчание.✖ ✖ ✖
В нашей жизни нужны люди, служащие зажигалкой. Лука не курит, потому что не видит смысла портить лёгкие, хотя скучно умирать здоровым, да? Он вспоминает это, когда смотрит за курящим Ракитичем. Иван курит красиво, если это вообще возможно. Иван втягивает в себя дым, а потом выдыхает его вверх или в сторону, пропускает через зубы, если задумывается. Иван красивый, но Модрич ни за что не скажет этого вслух. Нахождение журналиста в его квартире становится привычным, будто так и надо. Будто Ракитич его домашний кот, пришедший с улицы. Дикий и грязный, нечёсаный, бешеный и немного идиот. Лука прикусывает щёку изнутри, когда Иван, уставший после рабочего дня, откидывает голову назад, выдыхая дым вверх. Задаваться вопросом о том, почему пустил, почему не прогнал, не послал снова — не хочется. Одному было комфортно, в куче картин, написанных на скорую руку, потому что заказчики требуют, им нужны работы для рождественской выставки. Хотя Рождество через два месяца.✖ ✖ ✖
— Вау, красиво! — Лука сжимает зубы, почувствовав дыхание около уха. Он почти закончил последнюю картину, краска кончается, нужно будет съездить за новой. — Обязательно приду на эту выставку. — Она будет в канун Рождества. — И? — Ничего. Трахаясь на протяжении двух месяцев, завтракая и ужиная вместе, они знают друг о друге по-прежнему так мало. Жизнь летит мимо очень быстро. Лука не успевает следить за ней, пытается как-то подстроиться, но поднимает голову от картины, а на улице уже ночь, смотрит в сторону, а с ним рядом человек, один раз зашедший взять интервью. Модрич приказывает себе не думать о надоедливом мужчине, но без него квартира кажется тихой и серой, даже картины не помогают разбавить блёклость. Одиночество внутри скулит, скучает. Здравый смысл говорит забыть и забить, Лука честно пытается, но потом что-то идёт не так. Первый он никогда не звонит и не пишет. Иван всегда приходит сам, когда захочет. Дикий кот, приходящий домой только тогда, когда ему захочется. Лука никогда не любил животных. И людей. Но один человек пытается изменить это. Модрич думает, что нужно заканчивать, но каждый начатый разговор заканчивается поцелуем, а поцелуй перерастает в обязательно горизонтальное положение, после которого не то, что говорить — дышать не хочется. Иван не собирается уходить. Иван прописывается у него в квартире.✖ ✖ ✖
— Всё равно я не понимаю тебя. Цепляешься за него так, будто влюблённый фанатик, таких как он по всему Сплиту — тысячи, — вздыхает Деян, делая глоток зелёного чая из кружки. Иван улыбается, понимающе и как-то криво. — Таких как он — нет, — Ловрен смотрит на него долгим взглядом, означающим обычно ты совсем поехал? — Ты просто любишь ебанутых, — фыркает друг. — Я люблю особенных. Но, по правде говоря, Иван✖ ✖ ✖
Лука много раз видел то, как люди восхищались его детьми, его творениями. Он писал картины всегда для себя, но однажды Марио сказал ему, что нужно выставиться, нужно показать себя городу, нужно дать понять людям, что среди них ходит человек, обладающий невероятным талантом. Идея казалась глупой. Его устраивала выставка в квартире, стены были лучшими зрителями. Манджукич был очень настырным и упрямым бараном, а сейчас, после того, как о Луке узнал весь Сплит, благополучно уехал в Италию. Сукин сын. Лука видел, как менялись лица его зрителей, когда они видели перед собой художника. Никого не устраивал внешний вид, длинный нос или большие глаза, люди хотели видеть после красивых картин красивого человека рядом с ними, но точно не его. Модрич никогда не задумывался о своей внешности, но после нескольких случаев присел, не понимая, что с ним не так. Ему не нужно было быть красивым для кого-то, потому что он всегда был один. К каждому художнику нужно знать подход. Так всегда говорил Иван, когда смотрел на его картины. Ивану нравились его картины, и Луке со временем начала нравиться реакция на его детей. Картины были его детищем, он оставлял там душу, пытался преобразить полотна с каждым разом всё лучше, но художественная деятельность тормозилась из-за одного придурка в его квартире. — Уже поздно, пора спать. — Ты сказал, что сегодня занят. — Я передумал, — Лука слышит, как колени упираются в пол. Сидя на маленьком стульчике, он ростом прямо с Ракитича, стоящего за ним на коленях. — Пойдём в постель. — Мне нужно закончить. — Лука, не заставляй меня применять силу, — шёпот куда-то в лопатку. Модрич поджимает губы, сжимая кисть в руке. Осталось дописать совсем немного. — Я вижу, что ты устал. — Нет. — Как же ты заебал, — миг, и кисть, к счастью, не касается холста, падает на пол, пачкая линолеум чёрной краской. Лука ошарашено смотрит на широкую спину, его хватают с маленького стула, закидывая на плечо. — Иван! — он пытается вырваться и встать ровно на ноги, но Ракитич не слушает, потому что ему надоело ждать. Он видит чужую усталость, сгорбленную спину и бледную кожу. — Иван! — Заткнись, Модрич! — Вань… — Ракитич тормозит прямо рядом с кроватью и резко скидывает художника на заправленную постель. Лука хочет встать, но его за плечи прижимают к мягкому одеялу. — На сегодня закончили, нужно отдохнуть, — сплитский художник злобно смотрит на него, но Ивану море по колено, потому что этот взгляд уже ничего не значит. Лука разучился злиться на него. — Я помогу тебе расслабиться. Человек под ним тяжело вздыхает, позволяя стянуть с себя рваную футболку.✖ ✖ ✖
— Знаешь, наверное, я ещё не встречал таких людей, как ты, — Модрич закатывает глаза, понимая, что разговоры его уже достали. Он хочет тишины и спокойствия, немного отдыха от этого человека в своём доме✖ ✖ ✖
— Ты серьёзно собрался покупать ему подарок? — Деян смотрит на него с сомнением. Они вообще не одобряют нездоровые отношения художника и журналиста, но Ивану насрать, он хочет порадовать человека, ставшего для него не просто знакомым или приятелем. На самом же деле, Ракитич сам не знает, кем для него стал Модрич. — Отстань, я же не лезу в твою жизнь, — вздыхает хорват. — Потому что у меня всё хорошо. — Поговорим об этом, когда вы со своим ангелочком перестанете трахаться на сборах и начнёте нормально встречаться. — Нет смысла в отношениях на расстоянии, — отвечает Деян, разглядывающий стеклянный шарик со снеговиком внутри. Есть ли вообще смысл отношений?✖ ✖ ✖
Открывать дверь не хочется, но звонок долбит по мозгам. Вечер отдыха казался таким хорошим и спокойным, Лука смотрит в потолок, пока Иван продолжает ломиться в знакомую квартиру. Картины дописаны, по-прежнему стоят на полу и ждут своей очереди для выставки. Придурок: я не уйду, пока ты мне не откроешь. Вы: вот и стой там. В гостиной полутьма, свет включать не хочется. Пищащий звонок рвёт мозг на части. Проще было встать и открыть, но сегодня он бы хотел побыть один. Телевизор, купленный недавно с рук, чтобы разбавлять иногда тишину, стоит одинокий около стены, Лука вглядывается в его темноту и встаёт. — Чтоб тебя черти… — ошарашенный взгляд больше чем устраивает Ракитича. Тот суёт в руки хозяина квартиры несколько лёгких пакетов и втаскивает в прихожую высокую живую ель с пышными ветками. — Ваня… — Рот на замок и жди, пока я разуюсь. Ботинки отпинываются в сторону, Иван по-хозяйски проходит дальше, перехватив ель покрепче. Гостиная большая, можно поставить рождественское настроение куда угодно. Что он и делает, укладывая бедное дерево на пол. Упавшие иголки тут же впиваются в бежевый мягкий ковёр, Модрич зло смотрит на мужчину. У того уже иммунитет. — Ты сейчас вместе с этой елью полетишь с балкона, — рычит Лука, чуть ли не кидая пакеты рядом с креслом и слыша какой-то звон внутри. Иван спокойно смотрит на него и подходит, присаживаясь. Несколько игрушек, вытащенных из пакета, оказываются разбитыми. Ракитич поднимает на него взгляд, от которого Модричу хочется вскрыться, потому что становится стыдно. Этот человек хер пойми откуда взял для него живую ёлку, купил игрушек, а он похерил их всего лишь одним движением. — Прости? — Лука не умеет нормально извиняться, но Ивану это не нужно. Он выпрямляется, шагнув к художнику ближе. Гостиная вибрирует, плывёт перед глазами, когда мужчина обнимает его крепко, запуская в отросшие волосы пальцы. — Я знаю, что ты не любишь всё это, не любишь, когда я врываюсь в твой дом, но позволь мне хотя бы на несколько дней показать тебе, что Рождество — волшебный праздник, что его можно праздновать с улыбкой и не думать о том, что будет после, что надо делать с ёлкой или игрушками. Модрич поджимает губы, неуверенно поднимая руки и обнимая мужчину перед собой в ответ. Почему он всё это позволяет ему — остаётся загадкой. Они знакомы чуть больше трёх месяцев, Марио понадобился год, чтобы расположить к себе сплитского художника. Ивану требуется одно прикосновение, простое и тёплое. — Как же ты меня бесишь. — Я знаю, — улыбка стирается нежным поцелуем в губы, посылающим по всему телу дрожь. В комнате чувствуется запах ели. Лука смотрит в зелёные глаза, Ракитич улыбается, смахивая с щеки мужчины соринку и делая шаг назад. Тепло из ладоней пропадает. — Так что давай поставим её, украсим, и я уйду, если ты хочешь. — С чего вдруг такое благородство? — Чудеса должны случаться, — у них обоих это вызывает улыбку.✖ ✖ ✖
Иван думает, что его жизнь как-то сильно преображается. Их с Лукой это устраивает, каждому надо снять напряжение, на несколько минут или часов забыться. Иван думает, что влюбиться в человека, который не подпускает тебя к себе — не лучшее решение, но Иван не замечает очевидных вещей, потому что наблюдать с радостной улыбкой за тем, как Лука вешает на ёлку купленные самим Ракитичем игрушки, означает лишь одно. Он сказал, что уйдёт, он так и сделает, потому что и так переходил границы множество раз. Модрич смотрит на яркие звёзды, шары, маленьких блестящих ангелов, стеклянные шишки, отходит немного назад, понимая, что дерево вписывается в его гостиную. Больше, чем хотелось бы. На его плечи опускается мишура, колет шею. Иван останавливается сзади, не обнимает, как обычно, задерживает ладони на плечах. Дело сделано, пора прощаться, да? Ракитич скидывает коробки из-под игрушек в пакет, убирает мусор, оставшийся после, и краем глаза замечает, как Лука включает гирлянду. Нужно купить ещё, украсить квартиру, но Иван думает, что и так сделал много лишнего. Ель светится изнутри, гирлянда по стволу, по ветвям, очень длинная и яркая. Модрич вздрагивает, когда свет выключается и гостиная погружается в разноцветную темноту. Яркие блики скачут по лицу, отсветы падают, выделяют силуэт на фоне огней. Иван отводит взгляд, понимая, что попал. Всего лишь за несколько месяцев не успел заметить ту грань, переходящую из слов ты особенный для меня в ты мне нравишься. Лука не двигается, наблюдает за миганием, как заворожённый, пытается осмыслить всё произошедшее. Никто, кроме Манджукича, никогда не делал ему подарков. Ель в его квартире вообще была очень давно, потому что он не видел в ней смысла. Он праздновал скромно и тихо, бокал шампанского и спать. Думать о том, что где-то целая семья собирается за столом, улыбается, празднует — было странным, непривычным, чужим. Он слышит, как Иван шуршит пакетами в прихожей, и оборачивается, направляясь туда. Ракитич шнурует ботинки, пальцы слегка подрагивают. Он видит знакомые тапочки перед собой, поднимая голову. — Спасибо, — тихо выдыхает художник. Это тоже дорогого стоит. Дороже семейных ужинов, дороже подарков, дороже всех улыбок. Лука улыбается совсем незаметно, дёргает уголками губ. — Я могу прийти к тебе на Рождество? — Ракитич поднимается, поправляет пальто. На улице нет снега, но холодно. Модрич смотрит на шарф, утопающий между краями плотной ткани. Иван инстинктивно хочет сделать шаг назад, опускает взгляд, чужие пальцы касаются пуговиц. — Останься, — тихо говорит Лука и подходит ближе. Желудок сводит, колени подкашиваются от странного взгляда. Влюбиться в того, кто не открывается тебе, несмотря на тесный контакт иногда, не подпускает ближе, чем положено — так типично. Деян был прав, а Иван — дурак из русской сказки. Модрич облизывает пересохшие губы и подходит ближе. Он ниже, меньше. Ракитич всегда легко справлялся с сопротивлением художника, и сейчас, когда мозг истошно кричит, что нужно уйти, развернуться и бежать подальше, Иван захлёбывается краской, которая обычно пачкает полотна. Он склоняется только лишь для того, чтобы стянуть ботинки обратно. Шнурки разлетаются в разные стороны. Лука тянет его на себя за шарф, расстёгивает пальто и дрожит в крепких руках, когда на него почти налетают. Иван целует по-другому, как-то слишком отчаянно и сильно, быстро стряхивает пальто с плеч, позволяет снять с себя шарф. Он сегодня в рубашке и брюках, такой красивый, что всё внутри колет. Модрич спрашивает себя, как докатился до этого, вспоминая, что катится по наклонной уже давно. Катится, образуя один клубок с журналистом, когда-то приставшим к нему в чёртовом супермаркете. С Иваном он не чувствует себя не таким, забывает взгляды разочарованных зрителей, потому что Ракитичу не важно, как он выглядит. Не важен размер носа, глаз, рта. Ракитич влюблён в его искусство, в его талант, в его одержимость красками. Он готов захлёбываться разными цветами, готов на всё, лишь бы ему ещё раз сказали останься, потому что он хочет этого. Больше всего на свете хочет остаться в квартире, где в гостиной стоит мигающая ель. Одежды на них двоих слишком много, она мешается. Лука с упоением расстёгивает пуговицы на рубашке и кусает собственные губы, когда стягивает её с широких плеч. Это кажется таким прекрасным — тело над ним, крепкое и подтянутое для такого ленивого человека, как Иван. Они не знают жизни друг друга, не интересуются ей, потому что общение состоит из пререканий, недовольств и матов. Модрич сглатывает, когда его снова рваную футболку тянут вверх, Ракитич нависает над ним. Блики маленьких ёлочных фонариков отражаются на светлой коже, Лука ведёт по ним пальцами, а потом поднимает взгляд. Иван склоняется ниже. Их сегодняшнее место — гостиная, диван в которой оставался неприкосновенным до этого времени. Иван целует и прикасается жадно, раздвигает худые ноги, идеально вписываясь между них. Модрич закрывает глаза, когда горячие ладони касаются поясницы, Ракитич тихо шипит, целует мягкую кожу, дышит запахом ели и облепихи. Иван так любит облепиху, что готов продать за неё душу. Пахнущий ей художник достоин тысячи таких душ. Пальцы скользят под штаны, прямо под бельё, трогают ягодицы, сжимают их. Лука сглатывает вязкие слюни, растрёпывает светлые волосы, которые ему тоже очень нравятся. Ещё три месяца назад он и подумать не мог, что всё обернётся вот так. Каждому человеку нужен секс, рано или поздно. Деян говорил, что он полезен для здоровья, Иван хмыкает, снова целуя, не переставая прикасаться, гладить. Он так влюблён в это худое тело, так одержим чужим сознанием, что смотреть спокойно невозможно. Модрич поджимает губы, когда дыхание касается живота, щекочет, вызывает тихий смех. Ракитич довольно улыбается, после недолгих поцелуев приподнимается. Бёдрами в бёдра художника. Он бы расписал всё это тело красками, не оставил бы живого места, он так любил любовь Луки к своему искусству, что не заметил, как влюбился в Луку сам. Модрич для него — особенный. Самый особенный человек на Земле. — Что изменилось? — шепчет Иван, когда стягивает с худых ног домашние штаны вместе с бельём. Мужчина под ним смотрит так ярко и чётко, что кажется, совсем не испытывает возбуждения. — Почему ты попросил меня остаться? Что-то случилось? Ты случился хочется рыкнуть Луке. Что за тупые вопросы? — Какая разница? — пальцы прикасаются к коленям, потом исчезают. Иван встаёт на колени, расстёгивая ремень на брюках. Он кажется огромным в темноте, очень высоким. Модрич прикрывает глаза. — Возможно, никакой, а возможно… она слишком большая. — Смазка в спальне осталась. — Да блядь. Лука смотрит в потолок, когда Ракитич поднимается. Холод сковывает ноги и руки, художник поворачивает голову к горящей ёлке. Он будет спать в гостиной, пока не опадёт последняя иголка. Засыпать под мигающую гирлянду и просыпаться под свет маленьких огоньков. — Куда ты её спрятал? — слышится голос из соседней комнаты, Модрич закатывает глаза, приподнимаясь и опираясь на согнутые локти. — В ящике рядом с кроватью. Иван возвращается через минуту, с расстёгнутыми брюками выглядит очень горячо, светится разными цветами гирлянд на обнажённой коже. — Прятать смазку в ящике с тюбиками краски очень оригинально, — хмыкает Ракитич. Лука упирается ногой ему в живот, не давая подойти к себе. Мужчина обхватывает тонкую лодыжку пальцами и сгибает чужую ногу, наклоняясь. Губы касаются выпирающей косточки, скользят выше до колена. — Ты весь пахнешь облепихой. — Я знаю, — думать о том, что он купил шампунь и гель для душа ради одного человека не хочется. Иван снова опускается на диван, удобнее устраиваясь между разведённых ног. Ему нравится открытый вид, нравится, как Лука смотрит на него. Взгляд не затуманенный, совершенно ясный. Ненадолго. Неприступный и злой сплитский художник в его руках превращается в тающую карамель, Ракитич проводит языком по своим губам перед тем, как выдавить жидкую субстанцию на пальцы. Модрич прикрывает глаза, чувствует холод между ягодиц и вдыхает вместе с первым проникновением. В комнате с каждой минутой становится жарче, нужно было хотя бы приоткрыть балкон, но он этого не сделал. Пальцы легко скользят внутри, будто они трахались недавно. Иван удивляется этому, но ничего не говорит, а потом видит взгляд из-под ресниц. — Только не говори мне, что… — Заткнись. — Ты что, меня дождаться не мог? — Лука смотрит недовольно, хмурит брови, а потом тихо и коротко стонет, когда внутри оказываются три пальца. — Я-то думал, ты такая невинная ромашка, а оказывается вон что… — Модрич сжимает зубы и подаётся назад, насаживаясь на пальцы. — Кто бы мог подумать, что наш маленький художник трахает себя, пока его главного фаната нет рядом. — Ты не мой… ф-фанат, — рычит Лука, выгибаясь. Свободная рука укладывается на живот, поглаживает мягкую кожу. — Я твой самый главный фанат, — медленные движения прекращаются. Художник тихо стонет под его руками, а Иван любит издеваться, смотреть на то, как тело под его руками тлеет от прикосновений. Только от его прикосновений. Крыша совсем едет. — Самый главный и единственный, Лука. Пальцы пропадают, Модрич открывает глаза, видя нависающего над собой Ракитича. — Так что будь добр, поблагодари своего фаната за щедрость и преданность, — тюбик протягивается в руки. Лука закатывает глаза от произнесённых пафосных слов, Иван поднимается чуть выше. На тонкие пальцы выливается немного прозрачной жидкости, Модрич растирает её между пальцами, а потом опускает руку, обхватывая ладонью возбуждённый член. Иван задыхается, когда рука сжимается, двигается слишком резко и быстро. Лука тоже может издеваться, делает это всегда так умело, будто тренировался всю жизнь. Ракитич улыбается в чужие губы. — Хочешь себе подрочить, когда я кончу? — Модрич облизывает губы, разжимает пальцы. — Ещё одно слово и пойдёшь дрочить в ванную, — отвечает художник. Иван хмыкает, приподнимается, чтобы стянуть брюки с бельём, а то неудобно. Лука задерживает дыхание, когда его хватают за лодыжки, немного поднимают ноги. Пальцы скользят выше, под колени. Их сегодняшний секс такой ленивый и неторопливый, что аж✖ ✖ ✖
Лука просыпается, когда на улице ещё темно. Ель по-прежнему мигает, переливается, загораживает собой тёмное утреннее небо. Модрич начинает ёрзать, потому что места мало. Они никогда не спят в обнимку, каждому жарко и пространства не хватает. Сегодня же Иван прижимается к нему близко, утыкается носом в волосы и тихо-тихо сопит. Время около семи утра, он привык вставать рано, за исключением тех дней, когда ложится поздно из-за картин. Несколько из них стоят в углу комнаты, их надо передать Перишичу, который пишет, что через несколько минут заедет. Какого хера так рано, Модрич решает не уточнять. — Иван… — он ложится на спину, пытается устроиться поудобнее, хотя проще было бы встать и растолкать спящего мужчину. — Иван… — Ракитич что-то бурчит во сне и пытается снова прижаться к нему. — Ваня! — громкость голоса повышается, Лука кладёт руку на обнажённое плечо, заметив, как чужие губы вытягиваются в трубочку. — Утренний поцелуйчик? — приоткрывает один глаз хорват. — Пошёл ты нахер, — рычит Модрич, выбираясь из сегодняшней диванной постели за несколько секунд. Ракитич смеётся, схватив его за ногу. — Подожди, мне очень надо. — Максимум по лицу дать могу. — Какой ты жестокий с самого утра, — бурчит мужчина, притягивая к себе диванную подушку. — Вставай, скоро Ваня приедет. — Что за Ваня? — Менеджер мой, — Модрич хмыкает, видя погасающий взгляд. Ракитичу до жопы всякие там менеджеры, пусть не смотрят.✖ ✖ ✖
Чуть позже, уже ближе к Рождеству, Иван приносит ещё пару гирлянд и рождественские аксессуары, чтобы украсить квартиру. Лука долго матерится на красные носки на телевизоре, матерится, когда Ракитич своими лапами лезет в его картины, лезет туда, куда вообще не просят. Как обычно. Ещё чуть позже, в Рождество, Иван дарит ему набор красок, дорогих итальянских красок, от которых у Луки глаза на лоб лезут. Он чувствует себя неловко, потому что сам подарок не приготовил, не было времени выйти даже за продуктами. — Прости, — тихо шепчет Модрич, сидя на своём маленьком стульчике в комнате. Иван улыбается, тепло и знакомо, присаживается рядом на колени, касаясь холодных пальцев своими. Согревает, пока в гостиной всё ещё мигает ёлка, а в других комнатах гирлянды. — Знаешь, наверное, самым лучшим подарком на это Рождество, был ты, — шепчет Ракитич, вызывая у своего художника удивлённый взгляд. — С Рождеством, мой сплитский художник. Его пальцы пачкаются в тёмной краске, Иван смотрит на всё это с улыбкой и подползает на коленях ближе, коротко целуя мужчину перед собой в губы. Лука хмыкает, немного подаваясь вперёд и обнимая Ракитича за шею. — С Рождеством, — на грани слышимости в чужое плечо.✖ ✖ ✖
— Тебе не кажется, что сплитский художник звучит как прозвище городского серийного убийцы? — А что, думаешь ты не похож? — Пошёл нахер, Ракитич.
