Сказка об истинных

С высоты небесной станции расстилался потрясающий вид до самого горизонта — подсвеченный праздничными огнями, разлегшийся между холмами город, над ним — снежные шапки гор, выше — линия пухлых кучевых облаков, лениво сыплющих снегом, и, наконец, озаряющая все бледным светом луна. Канун Рождества, лучшее время года… Стоило только прислушаться, становилось слышно играющую внизу праздничную музыку, далеко разливающуюся по проспектам и переулкам пряничного городка, усыпанного снегом. Но Виллему не хотелось прислушиваться к звукам чужого праздника, он предпочитал довольствоваться хриплым гудением патефона, который разносил по темному бару полустершиеся от времени ноты старинного танго. Раз уж праздника в этом году по нелепой ошибке он был лишен. Сейчас на их воздушной станции было особенно тихо — обычно здесь царили шум и сутолока, сопровождавшие любое большое скопление молодых мужчин, но в эту ночь здесь вряд ли набралось бы больше двух десятков человек. Если бы барменом здесь служил живой человек, бар не работал бы тоже. К счастью, Виллему крайне повезло хотя бы в этом — барменом был человекоподобный механизм, с ржавым покряхтыванием разливающий виски по бокалам. Так что Виллу и другим одиночкам не пришлось бы расходиться по своим унылым пустым квартирам этой ночью, когда никто не должен оставаться один. Рождество испокон веков было праздником истинных пар, и каждое живое существо стремилось в эту ночь к своей половине души, чтобы, сжав друг друга в объятиях, войти в новый год счастливым. Бал Истинных проводился в каждом, пускай и самом захудалом, городке. Те, кого судьба пока не одарила избранником, проводили эту ночь, кружась в вальсе, заводя новые знакомства, запуская в небо салюты и радуясь вместе со всеми, когда кто-нибудь из толпы обретал в другом свою судьбу. Больше половины истинных находили друг друга на этих празднествах, а Вилл был лишен своего шанса на счастье в этом году. Скорее всего, из-за спешного перевода с другой станции он так и не получил письма с приглашением. Или же из-за того, что его выставили с предыдущего места службы чуть ли не со скандалом и решили наказать таким образом, абсолютно не понимая, что Вилл ничегошеньки не мог с собой поделать. После госпиталя весной его будто подменили: каждую секунду его пожирала тоска, утолить которую могли только чужие объятия. Он и до госпиталя не был образцом добродетели, однозначно не тем, кто хранит себя для истинного. Но, очнувшись в снежно-белой палате, помимо боли от ранения он почувствовал такую зияющую пустоту в груди, что вообще перестал держать себя в руках и пустился во все тяжкие. В итоге от чужих, даже самых ласковых объятий ему становилось только хуже. Выбираясь наутро из чужой постели, Вилл острее прежнего чувствовал неправильность происходящего, колкую стылую неуютность мира. Так он и прыгал из постели в постель, пока наконец не оказался в объятиях помолвленного с кем-то сына командира взвода… Скандал, конечно, замяли, но Вилла, в одночасье ставшего персоной нон грата, сослали сюда, в этот городок, затерявшийся между снежных холмов. Молодой человек не особо огорчился этому переводу — перемена места наполнила его давно забытой надеждой, что эта бесконечная ноющая боль в груди утихнет сама, застынет под ледяной коркой, как это холодное побережье внизу. Вилла скорее обескуражила мелочность, с которой его лишили приглашения на бал. Как будто есть люди, которые больше или меньше достойны найти свое счастье. А ведь поиск истинного стал для Вилла новым смыслом после того, как предыдущий отжил свое, — перемирие, ради которого он воевал, было достигнуто раньше, чем он выписался из госпиталя. Вздрогнув от залпов фейерверков внизу, у города, под тяжелым брюхом их станции, он залпом допил остатки виски из своего бокала. Лед уже порядком подтаял, так что он не уверен был, больше ли было в его стакане воды или алкоголя. Окинув сумрачным взглядом своих молчаливых соседей по барной стойке — бобылей-вдовцов, потерявших в горниле войны своих истинных и сейчас по уши заливающихся алкоголем, — он вздохнул: кажется, в эту ночь ему светила только такая компания, дешевый виски да заезженные пластинки, которые он сам периодически менял, доставая хрупкие диски из папиросных конвертов. Тем удивительнее и приятнее было заметить новое лицо на другом конце барной стойки. Он еще не успел выучить имена всех своих сослуживцев на этом месте службы, но этого явно здесь раньше не видел. Может статься, новичок, как и он сам? Наскоро прикинув, Вилл решил, что лучше уж компания незнакомца, чем вообще никакой, и направился к темноволосому молодому мужчине с недовольным лицом, изучающим содержимое своего бокала. — Привет, я Виллем, позывной Бродяга, — с широкой улыбкой протягивая собеседнику руку для рукопожатия, представился он и, желая забросить удочку и развести новичка на разговор, добавил: — Совсем запамятовал, как тебя зовут, с башкой вообще дела ни к черту. Притом что Виллем видел его впервые, было бы странно, если бы он это имя вообще знал, но пока что все оборачивалось к лучшему. Новичок вряд ли уже успел наслушаться сплетен, которые ходили о нем, Вилла, разгульной персоне, а значит, будет менее критичен. Вилл не хотел упустить свой шанс провести праздничную ночь не в одиночестве. Мужчина вскинул на него растерянный взгляд, в глубине которого мелькнуло что-то, но пропало раньше, чем Вилл смог дать этому название. Плечи незнакомца заметно напряглись, тем не менее протянутую руку, как и самого Виллема, он попросту проигнорировал, вернувшись к своему бокалу с пряной травяной настойкой, которую пили на рождество выходцы из соседнего государства. Взгляд его скользнул по бледной коже собеседника, по темным волосам, ссыпавшимся и закрывшим половину лица, по горьким морщинкам вокруг его губ. На прошлой войне кем они были друг другу: соратниками, встретившимися в штабе командования, или же врагами, сошедшимися друг против друга в последней смертельной схватке? Он не помнил, да это уже и не было важно. Теперь они все могли быть друг другу просто людьми, а не врагами или друзьями. Почувствовав брошенный на него искоса взгляд, Виллем будто невзначай отвел за ухо прядь своих медных волос, обнажая коротко выстриженный висок и косой шрам на нем. — Контузия, — коротко пояснил он, — проблемы с памятью, конец войны напрочь забыл, да и сейчас запоминаю с трудом. Собеседник одарил его пристальным изучающим взглядом, будто ища повод не поверить его словам, и, не найдя его, вроде бы немного смягчился. — Нельзя забыть то, чего не знал, — сухо ответил молодой человек, цепляя левой, явно протезированной рукой свою кружку и делая очередной глоток. — Вот и повод узнать что-нибудь новенькое, — подмигнул ему Бродяга, взгромождаясь на соседний высокий стул и даже не обращая внимания на то, что, может быть, разрушает желанное уединение своего собеседника. — Это вряд ли. Но, возможно, в другом месте тебе повезет больше, — не меняя интонации, ответил молодой человек, явно не настроенный продолжать общение. — Посмотри вокруг, — печально хмыкнув, Виллем обвел зал бара широким жестом, — нас на всей станции осталось добрых два десятка человек, все остальные на балу. А я просто не хочу проводить канун праздника в одиночестве. Мужчина на несколько секунд замер, словно о чем-то размышляя, смерил Вилла изучающим взглядом, после чего едва заметно пожал плечами и коротко представился: — Алвин, — интонации он, однако, не поменял. — Позывной Гриф. Гриф. От этого имени веяло чем-то мрачным: темная хищная птица с зорким взглядом. Алвин казался ему совсем не таким, пускай и старался быть ироничным и холодным, Вилл все равно кожей чувствовал его ранимую мягкость, скрытую за слоями колючей обороны. — Почему ты здесь, а не на балу? — это был один из тех самых вопросов, которые задавать не следовало, но Вил почему-то не удержался. Не следовало потому, что война разбила слишком много истинных пар, оставив неприкаянных одиночек слоняться по свету. Или же новичку, так же, как и ему самому, не повезло с приглашением. На мгновение во взгляде Ала что-то дрогнуло, он, скривив губы, отвел упавшую на лицо темную прядь, выставляя под немилосердный свет лампы ту половину лица, которая до того была спрятана в тенях. — Ты считаешь это недостаточной причиной, чтобы никуда не пойти? Виллем впился взлядом в его лицо, борясь с потрясшим его самого желанием провести по нему кончиками пальцев. Правую половину лица Грифа стягивало переплетение тонких шрамов, устремляющихся к виску и глазу. Над ранением явно поработали искусные имперские медики — ничьим другим потрясающим мастерством нельзя было объяснить совершенство выполненной работы. Они спасли Грифу глаз, но со змеящимися выпуклыми шрамами сделать ничего не могли. Бродяга непонимающе нахмурился: он не видел особой беды и уродства в лице Алвина. Они всё-таки были солдатами, а не наложниками в гареме, как-то само собой разумелось, что каждого из них украшают свои боевые шрамы. Например, он своего шрама, криво пересекшего череп от виска над ухом и чуть ли не до затылка, не то что нисколько не стеснялся, но даже и выставлял на всеобщее обозрение, не закрывая его волосами. В конце концов, когда это шрамы были помехой поискам своей судьбы? К тому же, несмотря на это, а может быть, и благодаря им, Алвин казался ему самым притягательным из людей, виденным им за долгое время, прошедшее с выписки из госпиталя. Было в нем что-то такое, одновременно холодное и теплое, что-то в его льдистых глазах, в нахмуренных бровях и печальном выражении лица, в идеальной военной выправке, что обещало Виллу раскрыть все тайны мира и хотя бы на время утолить грызущую его пустоту. Бродяга, привыкший слушать свое сердце, понимал, что не может не откликнуться на этот зов. В общем, после короткого размышления Виллем справедливо решил, что собеседник лукавит по поводу своей непривлекательности, но великодушно решил не подавать виду, что раскрыл этот маленький блеф. Впрочем, выражение лица его явно выдало — Гриф хмыкнул, смерив его взглядом. — Я должен был прилететь сегодня утром и успеть уладить некоторые дела, — раскрыл карты Ал, возвращаясь к своему напитку, видимо, сочтя Вилла достойным некоторой толики откровенности. — Но все утро была снежная буря, и поэтому ты теперь застрял в компании неудачников, — Вилл широким жестом обвел сборище вокруг них. Вероятно, жест был слишком широким, поскольку от близости его руки Ал вздрогнул и выпустил бокал со своим напитком из механических пальцев. Виллему, скользнувшему со стула в погоне за своевольным стаканом, чудом удалось прервать его полет. Протянул бокал скривившемуся Алвину, который расстраивался из-за неуклюжести своей механической руки. Это было их первое прикосновение — столкнувшиеся кончики пальцев на гладком боку полупустого бокала, и ощущение, которое оно принесло, заставило Вилла вздрогнуть. Ему не удалось бы описать это чувство никакими словами, могучее, вечное, похожее на биение сердца океана, на удар молнии, на разгул стихии. Вилл ощутил себя крошечной щепкой, увлекаемой в водоворот. Оставаться рядом с Алом ощутилось потребностью более сильной, чем мелочное желание скрасить себе праздник случайным знакомством, согреть друг другу постель ко взаимному удовольствию. Быть рядом было правильно. Судя по смятению на лице Ала, тот ощущал нечто похожее, отдернул руку, как от огня, расплескивая по стойке остатки своего напитка. На мраморных скулах расцвели ожоги смущенного румянца, но, судорожно выдохнув, взял себя в руки. Прокашлявшись, резюмировал, перебирая в воздухе пальцами механической руки: — Барахлит чего-то… — Отличный механизм, парни из моего отряда очень хвалили, — Виллем, не спеша забираться обратно на стул, облокотился на барную стойку спиной и локтями, глядя прямо на своего собеседника. — Немного тренировок — и ты освоишься. Совсем недавно ведь ее тебе поставили? — После сражения на Роеле, — словно бы нехотя откликнулся Ал, все еще не поднимая взгляда. — Так что да, недавно. От знакомого названия Вилл дернулся, ощущая, как нахлынули непрошенные чувства, — он сам пострадал в том же бою. — И я там же… угораздило же нас… Алвин хмыкнул и неопределенно пожал плечами. Опустил голову так, чтобы ссыпавшиеся волосы скрыли его шрам. А Вилл глаз от него не мог отвести, как очарованный. Ему нравилось смотреть на Ала, считывать реакции с его лица еще до того, как будут произнесены слова. Нравились даже щупальца шрама на его скуле, которые хотелось обвести пальцами… или губами. Дыра в груди, которая пожирала все хорошее на свете, будто затягивалась вблизи этого мрачного существа, которое сейчас упорно отводило взгляд, тоже, вероятно, ощутив что-то между ними мгновение назад. — Если хочешь, могу посмотреть твою руку попозже, у меня гражданская специальность — механика. Правда, до моей квартиры придется полстанции пройти, — Вилл понимал, что грубее намека сделать невозможно: он явно предлагал Алу продолжить совместный вечер у него. Напиток мужчины подошел к концу, и так же легко могло закончиться и их общение, а Вилл никак не мог этого теперь допустить. Он не мог отпустить его так просто, не теперь, когда при даже воспоминании о случайном прикосновении по шее пробегали мурашки. Алвин вскинул на него тревожный взгляд, но не ответил, только слегка мотнул головой, ничего конкретного не обещая. Свет старой лампы резко высветил контуры его лица, и, несмотря на все свои шрамы, он показался сейчас написанным кистью какого-то великого художника. Великолепный. Совершенный. Жизненно необходимый. — Ты прекрасен, — Виллем не покривил душой, с восхищением глядя на Алвина. Тот, слегка смутившись, нахмурился и отвел взгляд в сторону. После госпиталя Бродяга уже начал забывать, как это: хотеть быть с кем-то настолько, чтоб бояться его упустить. Он, потерявшийся в жизни, изуродованный войной и физически, и духовно, сейчас, стоя рядом с Алом, чувствуя тепло его тела даже через разделяющее их расстояние, ощущал такой душевный трепет, какого не испытывал даже переживая свою первую любовь. Вилл готов был отдать оставшуюся половину души за то, чтобы Алвин не ушел сейчас из бара без него, чтобы Алвин остался с ним сейчас, остался всегда. — Хорошая музыка, — отстраненно отметил Ал, прислушиваясь к мелодии, которая с трудом пробивалась через шуршание патефона. — Буду считать это комплиментом моему вкусу, — улыбнулся Виллем, вспоминая, что сам поставил эту пластинку двадцатью минутами раньше. Какое-то старое танго, страстное и печальное, в противовес легкому вальсу, в котором кружили сейчас на балу все истинные пары города, — раз уж сегодня нам не танцевать на балу, может быть, потанцуем здесь? Почему-то сейчас это показалось ему уместной идеей, шансом пробыть вместе если не до рассвета, если не навсегда, то хотя бы на пять лишних минут. Виллем готов был торговаться со своей судьбой за каждый вдох рядом с Алом, принимая каждую секунду как величайший дар. Виллем галантно протянул руку Алвину, чопорно приглашая того на танец и каждой частичкой своего сломанного сердца надеясь на то, что он не откажется, не уйдет к себе прямо сейчас, не разорвет ту тоненькую нить, которая связала их двоих друг с другом. Алвин помедлил лишь мгновение, прежде чем вложить свою прохладную механическую ладонь в теплую Виллема. — Почему бы и нет? — он наконец позволил себе улыбнуться, когда ловко спрыгнул с высокого стула, следуя за своим кавалером. Пускай и немного скованная, улыбка удивительно ему шла, делая строгое и отстраненное лицо более мягким и юным. Бродяга вывел его в небольшое пространство между столиками, узкое, но вполне достаточное для того, чтобы исполнить медленный танец. Механическая рука Ала мягко лежала в его ладони, а теплая живая покорно легла на его плечо, уступая в танце ведущую роль. В этот раз, хоть Вилл и старался быть готовым к нему, это чувство накатило снова, ярко и неожиданно, заставляя волоски на затылке встать дыбом, а дыхание сбиться. Темная тягучая волна накрыла его снова, выбивая почву из-под ног. Ал в его руках дернулся, впрочем, не отстраняясь, а позволяя увлечь себя в танец. Никто из присутствующих в баре не обращал на них внимания, интересуясь разве что содержимым собственного стакана, а стрелки на часах подбирались все ближе к полуночи. Вилл прижимал своего партнера к себе, поглаживая кончиками пальцев его напряженную спину, заставляя расслабиться в своих руках. Они оба были хорошими солдатами, а не хорошими танцорами, но от близости Ала сердце Виллема будто оттаивало от вечной спячки, в которую было погружено долгие и долгие месяцы после госпиталя. Может быть, дело было в магии праздника, но он впервые за долгое время с момента своего ранения чувствовал себя живым, остро ощущая все, происходящее вокруг. Все внезапно стало таким ярким, каким было раньше: от поскрипывания подошв по лакированному полу до мягкого тепла тела Ала, проникающего через слои одежды и жгущего Виллу ладонь. Мягкие переливы мелодии то бросали их в объятия друг друга, то заставляли отдалиться, и каждая из этих вынужденных разлук заставляла сердце Виллема обрываться, бросала его в пучины отчаяния, заставляя пламенно мечтать о том моменте, когда они снова сойдутся в объятии. Он не представлял, как сможет отпустить Алвина теперь, если тот скажет ему нет. И как сможет отпустить его потом, на рассвете, как любого из вереницы своих случайных любовников. Залпы фейерверков раздались внезапно и оглушающе, заставляя их обоих замереть и вглядеться в широкое окно: окрашивая облака в мириады различных оттенков, на уровне окон станции разлетались по небу огненные гроздья. В сполохах салюта лицо Ала показалось Бродяге совсем родным, настолько близким, что он потянулся к нему, но замер, не успев. Музыка замолкла, оставляя их двоих наедине друг с другом в опустевшем баре под аккомпанемент шуршания иглы по пластинке. Бродяга со вздохом сожаления отстранился и напоследок, прежде чем разомкнуть руки, прикоснулся губами к кончикам механических пальцев Ала. И тут же Виллем почувствовал, как горячая ладонь второй руки скользнула вверх по его плечу, легла на затылок, а когда он вскинул взгляд, Алвин, рывком приблизившись к нему, будто продолжая па из отзвучавшего танца, коротко прикоснулся губами к уголку его губ. Медленно отстранился, улыбаясь как-то так, особо, что по спине Виллема пробежали мурашки, а в горле внезапно пересохло. — Можем продолжить у меня. Здесь недалеко, — будто бы равнодушно предложил Ал, и только Вилл мог догадаться, сколько скрытых обещаний пряталось за этими словами.

***

Квартирка Ала и правда была неподалеку. Они чинно дошли до нее, целомудренно держась за руки, как припозднившиеся гуляки, как два бывших сослуживца, случайно наткнувшихся друг на друга в баре. Вилл, не привыкнув еще к темноте помещения за дверью без всяких опознавательных знаков, обо что-то споткнулся и чертыхнулся. — Чемодан, — коротко пояснил Ал, пытаясь нащупать на стене реле выключателя. У него ничего не получалось — он явно был на этой станции впервые в жизни и плохо представлял расположение вещей.  — Ты не планируешь задержаться здесь надолго? — встревоженно поинтересовался Вилл, жадно обхватывая Ала поперек груди руками и прижимаясь к его напряженной спине. Тепло его дыхания опаляло шею Ала над воротником рубашки. Ал промолчал, явно не собираясь посвящать случайного любовника в свои планы, вызывая у Вилла жуткий приступ тоски, скрутивший сердце тягучим спазмом. Затем, смилостившись, поделился: — Не успел распаковать, вообще ничего не успел из-за этой задержки в пути. Даже в душ не сходил, — стараясь вывернуться из его объятий, прошептал Ал, сам не понимая, почему перешел на шепот, — отпусти меня на пару минут, я же весь грязный! Виллем его будто бы и не слышал, сжимая в объятиях, не собираясь никуда отпускать ни сейчас, ни завтра, но с мучительной тоской понимая, что приказывать Алу ничего не может. Ох, если бы он мог предъявить на него свои права… — У нас полно времени, — выдохнул Ал, выворачиваясь в его сильных руках так, чтобы оказаться лицом к лицу, и накрыл его губы жадным поцелуем, первым из множества, которым они одарят друг друга этой ночью. Им потребовалось приложить много усилий, чтобы наконец оторваться друг от друга. Они были уже не маленькими мальчишками, и удовлетворяться поцелуями в праздничную ночь никто из них не собирался. — Это не повод тратить его попусту, — хмыкнул Вилл, решительно прижимая своего любовника к стене и прикусывая тонкую кожу под ухом. Ал что-то сдавленно простонал, утрачивая и контроль над собой, и желание сопротивляться. Вилл принялся сдирать с него брюки с такой одержимостью, что наверняка наставил синяков на его бедрах, мягко бледнеющих в полумраке комнаты. Алвин охнул, когда его ягодицы встретились с прохладной стеной, к которой его толкнул Вилл, и потянулся, чтобы оказать своему полускрытому в темноте любовнику ответную услугу. Но тот увернулся, явно лелея какой-то другой план в своей голове, а через мгновение, когда рыжеватая макушка уже оказалась вровень с его бедром, Алвину стало понятно, какой именно. Вилл потерся щекой о поджарый живот любовника и простонал что-то неразборчивое, прежде чем вобрать уже практически полностью возбужденный член Ала губами, сорвав с губ мужчины стон. Пальцы Вилла грубовато придерживали Ала за бедра, а язык творил нечто невыразимо прекрасное. Вилл впервые за много месяцев ощущал себя настолько возбужденным. С тех пор, как он выписался из госпиталя, он много раз пытался и даже иногда успешно, но это захватывающее, как вихрь, чувство восторга накрывало его впервые с тех пор. Он был счастлив щедро дарить своему любовнику ласки. Первое время Алвин кусал губы, стараясь сдержать стоны. Его взгляд жадно следил за каждым движением медноволосой макушки, даже не пытаясь скрыть немое восхищение, плескавшееся в нем. Поначалу он не отводил взгляда от лица Бродяги, от его губ, а потом уже не смотрел, зажмурился, потому что ощущений и без того стало слишком много, слишком сладко, слишком жарко. Он задыхался, кусая тыльную сторону ладони, стонал, а потом и кричал в голос, наслаждаясь ни с чем не сравнимым удовольствием и зарываясь пальцами обеих рук — настоящей и механической — в жесткие рыжие волосы Вилла. У него даже не нашлось сил оттолкнуть его в тот момент, когда тело скрутило судорогой удовольствия, а через мгновение Виллем уже поднялся на ноги, облизываясь, как довольный кот. — Вот теперь можем идти, куда тебе угодно, — мурлыкнул он, проводя языком по шее потерявшегося в ощущениях растерянного любовника, судорожно цепляющегося за его плечи, чтобы устоять на ногах. В душевой было слишком тесно и жарко, от горячего пара темные волосы Ала завивались колечками, а щеки лихорадочно раскраснелись. Вилл не мог отвести от него взгляда — настолько красивым он казался сейчас, расслабленный после недавнего оргазма, покорно позволяющий себя раздевать. Яркий свет в душевой первое время казался чем-то чужеродным, а потом, когда Вил понял, что благодаря ему может насладиться подробным изучением тела своего любовника, раздражение улеглось. Стоя под потоками теплой воды, он покрывал поцелуями тело Ала, не обходя вниманием ни один из шрамов на его совершенной бархатистой коже. Минутами позже Ал с покорностью позволил впечатать себя грудью в покрытую плиткой стену, развести ягодицы, проникнуть между ними пальцами, только стонал, подставляясь, прогибаясь в пояснице, чтобы Виллу было сподручнее готовить его. Вода и пар слепили, стирая границы реальности, оставляя только губы, прикусывающие мочку его уха, и пальцы Вилла там, внизу. Вилл, прижимаясь грудью к худощавой изящной спине своего любовника, ощущал, что это самое лучшее из того, что происходило с ним в этом году. Наверное, что-то такое и имели в виду люди, когда говорили о магии рождества. Сколько любовников у него в этом году было, сколькими он пытался заткнуть зияющую дыру в своем сердце, и только теперь, здесь и сейчас, все наконец-то было правильно. Неожиданно Алвин подался назад, слегка отстраняя своего любовника, но ровно настолько, чтобы достало места развернуться к нему лицом. Обнимая Бродягу за шею и недвусмысленно закидывая ногу ему на бедро, мужчина прижался к губам Вилла требовательным поцелуем, чувствуя, как все внутри вновь сводит от желания. В следующую секунду, разделив его нетерпение, Виллем подхватил любовника под ягодицы, приподнимая и прижимая спиной к стене, чтобы тут же проникнуть в податливое тело, медленно входя сразу и до самого конца. С губ Ала сорвался утробный стон, а пальцы с силой вцепились в широкие плечи. Его тело подрагивало от напряжения и предвкушения. То, что Виллема хотят — и как хотят! — было очевидно. Очень скоро движения Виллема, сперва неторопливые и почти осторожные, стали увереннее и сильнее, срывая с губ потерявшегося в ощущениях Ала сдавленные стоны, заглушаемые шумом льющейся воды. Пальцы Вилла с силой, до синяков вжимались в ягодицы любовника, поддерживая их. Внутри Ала было узко и жарко, он отдавался так легко, самозабвенно и вместе с тем так страстно, что у молодого человека уже после нескольких толчков внутрь этого гибкого тела внизу живота начал скручиваться тугой узел возбуждения. Зажатый между жаркой грудью любовника и прохладной кафельной стеной, Ал немногое мог сделать: он прижимался к Виллу, обнимая его за шею, скользил по его груди грудью, влажной под потоками воды. Его член, зажатый между их телами и оставленный без внимания, мягко пульсировал в такт движениям бедер Вилла, посылая волны возбуждения и, несмотря на жаркий пар от воды, заставляя толпы мурашек пробегать по телу. Они двигались в рассинхроне, влипая во влагу и жар этой ночи, как в тягучий мед, стонали друг другу в губы, неспособные двигаться так, чтобы сделать поцелуй глубже, увязали друг в друге и в бессилии прикоснуться друг к другу руками. И это было тягуче и сладко, Виллу ни с кем так не было, а оргазм принес ему такой ошеломительный восторг, что у него чуть не подкосились ноги. Впрочем, быстро сориентировавшийся Ал успел расплести их объятия, мягко опускаясь ногами в потоки душистой и теплой воды на полу душевой. Он прижался губами к губам Вила, проводя кончиками пальцев по выбритому колючему виску, распоротому шрамом, и зарываясь в его сырые рыжие волосы, потемневшие от воды до цвета ржавчины. Алвин вздрогнул, когда ладонь любовника скользнула вниз, намереваясь довести его до оргазма, но наткнулась на россыпь вязких брызг на его животе, все еще не смытых водой. Вилл и подумать не мог, что Ал сможет кончить вот так, без рук, тем более что у него уже был позади предыдущий раунд. Тем удивительнее для него было почувствовать тягучую влагу между ними. Почему-то от этого открытия ему внезапно стало так тепло и уютно, как будто все это не было случайным сексом между двумя одиночками, которые распрощаются завтра. Как будто было в этом нечто большее. Потому что это не могло не быть чем-то большим. Наскоро обтерев Алвина мочалкой и усмехнувшись, когда тот стал смущенно отбиваться от нахальных рук, скользнувших между его ягодиц исключительно с гигиенической целью, Виллем завернул его в огромное пушистое полотенце с крючка на двери и отнес в комнату на руках, прижимая к себе, как самое ценное сокровище.

***

За окном оглушительно взрывались салюты, сбившиеся простыни на постели неприятно упирались в бок, но Вилл боялся пошевелиться, чтобы не потревожить зыбкое и теплое ощущение счастья. Такое яркое, как будто он снова ребенок, проснувшийся рождественским утром и вдохновенно мечтающий о подарках, ожидающих его под елью. Впрочем, за подарком не требовалось далеко ходить — Ал, стыдливо прикрывшийся уголком одеяла, был совсем близко: Вилл лежал, положив голову на его мерно вздымающийся и опадающий обнаженный живот. Вилл не мог понять, кем они теперь были друг другу: любовниками или же любимыми, знал доподлинно только одно, что не сможет его теперь отпустить. Ни теперь, никогда. Город внизу еще бросал пестрые огни на потолок гостевой квартирки Ала, но мир, бурно отпраздновав лучший день года, уже медленно погружался в тишину. Алвин молчаливо перебирал пальцами настоящей руки его грубые рыжие волосы, ласково поглаживая шрам, когда натыкались на него. Перехватив его механическую руку, Вилл прикоснулся губами к мраморным кончикам пальцев. Судя по движению мышц живота под его головой, Алвин хмыкнул. — Не тащи в рот всякую гадость, — хмыкнул он, подтверждая догадку Бродяги. Виллем вывернулся из-под его руки, поднимаясь повыше, переплетая свои теплые пальцы с его — холодными, механическими. — Это не гадость, — улыбнулся он, обжигая дыханием обнаженную грудь Алвина, по которой тут же побежали щекотные мурашки. Прикоснулся губами к небольшому шраму у его ключиц, — это часть важного мне человека… Как и все твои шрамы. Он приподнялся на локте, скользнул губами по щеке Алвина, вспоротой щупальцами шрамов, заглянул в его тревожные глаза. — Ты прекрасен, — выдохнул он, утопая в его льдистых глазах, задыхаясь от острого желания провести рядом с ним всю ближайшую вечность. Не выпускать из рук, не отпускать больше никогда. Дыра в его груди ныла с тысячекратной силой. — Где-то я это уже слышал, — по губам Ала скользнула грустная улыбка, и сердце Вилла болезненно сжалось в ответ. Сказка, на мгновение ставшая явью, снова, кажется, ускользала из его рук. Там, в баре, от случайного соприкосновения рук их обоих охватило одинаковое чувство — наполовину горькое, наполовину сладкое, похожее на хрустальную прозрачную соленую до слез волну. И сейчас оно возникло снова, распирало грудь Вилла горькой тоской по несбывшемуся, плескалось в отчаянных глазах Алвина, который не отводил взгляд. И слова, простые обыденные слова просто не могли вместить в себя всю эту тысячу смыслов, всю горечь, боль и надежду. — Это говорил тебе я. И готов повторить десять тысяч раз, каждое утро, когда мы проснемся вместе… — Вилл понимал, что говорит глупо, что не может предложить ничего, кроме слов, кроме своего сломанного пустого сердца, о котором еще и с утра не знал, что оно может так болеть. — Тебе достаточно пары раз, чтобы начинать разбрасываться вечностью? — Алвин с упреком качнул головой. — Это была не пара раз! — нарочито оскорбился было Вилл подобному преуменьшению их обоюдных постельных заслуг и тут же ощутил, что сказал глупость, что-то хрупкое и ценное между ними, что в любой момент могло прерваться, требует более осторожных и ласковых слов. И не вранья, а правды, той правды, которую он до этого не раскрывал никому. — Мне было достаточно одного взгляда на тебя, чтобы понять, что ты мне нужен… — выдохнул он, собираясь с силами, чтобы начать свой рассказ, который смог бы вместить все раны его души. Всю горечь и скорбь, любовь и надежду, все кошмары, которые он видел после войны, всех любовников, с которыми был, только чтобы утолить боль, но страдание не ослабевало. Он говорил о своей тающей надежде и подлых мыслишках, которых в последнее время становилось все больше. Мыслях о том, что лучше было бы вообще не жить эти месяцы после госпиталя, чем жить так, вполовину души. За последние полгода он жил только раз — сейчас. И представить себе не мог, что будет с ним теперь, если Алвин уйдет. Он уткнулся лбом в плечо Алвина, нелепо, неловко, по-глупому, сглатывая комок, подкативший к горлу, сломленный и неспособный сопротивляться накатывающим волнам ужаса. Он рассказывал, рассказывал все это, о своей нежизни, о пустоте и холоде, о веренице любовников, чьих лиц и имен не помнил, не хотел помнить. О мирной жизни, которая вымотала его хуже, чем война, в войне хотя бы можно было поймать случайную пулю и прервать этот бесконечный, выматывающий бег по кругу. О страхе, ужасном страхе, у которого было множество оснований, страхе, что его истинный, которого ему так и не удается отыскать, погиб где-то там, на войне, в грязном окопе, оставив его жить, жить за двоих и жить наполовину. Вилл говорил и говорил, глотая слова, глотая слезы, он хотел, чтобы Ал знал о нем все, принял таким, какой он есть, нелепый и сломанный, или не принимал бы совсем. Он даже боялся поднять на него взгляд до того, как закончить свой рассказ, чтобы не сбиться, чтобы успеть досказать. — …и я сделал бы тебя своим, поставил бы метку, если бы мог. Но я не могу. Но и жить без тебя я не могу тоже, — резюмировал Вилл свою сбивчивую речь. Алвин молчал, мягко перебирая пальцами механической руки его волосы, никак не комментируя ни его слова, ни влагу слез Вилла на своем плече. Он молчал, но по-прежнему был рядом, до сих пор не оттолкнул его, и это дарило Виллему слабую надежду. — Понимаешь, мне ведь предлагали. Поставить метку этому командирскому сыночку, пускай он мне и не истинный, присвоить его себе, получить повышение, остаться в столице, а я не смог… не смог. — Конечно не смог, идиот, — облегченно выдохнув, произнес Ал, сталкивая с себя Виллема и роняя того навзничь на смятую кровать. Вилл заморгал — влажные ресницы слиплись, и он, как ни старался, никак не мог разглядеть Ала. Потянулся руками, чтобы утереть мокрые щеки, но оказался пойман за запястья и придавлен к кровати. — Что…? — Вспоминай, давай же! У тебя уже есть пара! — мягко прорычал Алвин, нависая над ним. Темные пряди волос ссыпались вниз, как занавес, отгораживая их двоих от всполохов фейерверков за узким иллюминатором станции. — Битва при Роеле, четыре часа, тебя отрезало от остального взвода на вражеской территории, вся твоя команда погибла при взрыве, ты остался один… … Один, совершенно один среди бушующего пламени, среди валящихся с неба, как дождь, снарядов. Контуженный взрывом, получивший в висок каким-то куском шрапнели, утопающий в вязком болоте из крови и яда, он полз из последних сил, пока оставались силы. Когда силы кончились, он так и остался лежать лицом вниз, уткнувшись носом в кустик чахлой, сожженной войной травы. А потом почувствовал руки, чужие теплые руки, которые перевернули его лицом к скрытому за облаками гари небу. Бродяга никак не мог сфокусироваться, разогнать туман перед глазами, различить, свой это или чужак. Да, впрочем, это и не было уже важным — он умирал и без чужой помощи, а так, глядя в небо, это все-таки приятнее было делать. Небо скрылось за каким-то темным пятном в поле его зрения, и Бродяга недовольно заворчал, прежде чем разглядел в этом пятне своего условного спасителя. Мраморно-белая кожа, коротко отстриженные черные волосы, льдистые глаза того цвета, каким было бы сейчас над ними небо, если бы оно было. Бродяга смотрел и не мог оторваться, ощущая, как в груди распускается огненный цветок. Счастье. Счастье встретить истинного хотя бы и за минуту до смерти было настолько всепоглощающим, что даже и умирать-то собственно расхотелось. Не то чтобы раньше хотелось, но сейчас это вообще было бы абсолютно бессмысленно. Тот что-то говорил, что-то кричал, указывал куда-то рукой, а потом смирился, затих, понял, что оглушенный предыдущим взрывом Бродяга ничего не слышит, безуспешно попытался приподнять его, не справился и просто уселся рядом. Бродяга потянулся к нему рукой, но она тут же бессильно упала: ему не хватило сил, он был слаб, как новорожденный котенок, только он, наоборот, умирал. Он смотрел на своего истинного и не мог насмотреться, ощущая, как непрошенные слезы набегают на глаза, и жалея, так жалея, что не может прикоснуться. Будто отвечая на его немую просьбу, Истинный протянул руку и взъерошил его некогда рыжие, а теперь насквозь пропитавшиеся кровью волосы. Ласково погладил пальцами его залитую кровью щеку. Виллем повернул голову и прижался щекой к ласкающей его ладони, зарылся в нее носом, поцеловал запястье, на котором тут же начала распускаться цветистая метка. Обычно между знакомством и меткой проходило какое-то время. Обычно Истинные хотя бы знали имена друг друга. Но сейчас на земле шла война, выкашивая города и целые страны. Ни у кого не было столько времени, сколько бы им хотелось. Истинный, глядящий на него с любовью и состраданием, не отдернул руки. Только мягко улыбнулся краешками губ и потянулся, чтобы оставить на Бродяге свою метку, но не успел. Раздался новый взрыв, и мир вокруг Виллема закружился, погружая его в небытие и темноту, из которой ему суждено было вынырнуть в белой-белой палате госпиталя со швом на виске и с дырой в сердце. … Вилл, раскинувшийся на кровати, смотрел снизу вверх на белеющее в темноте лицо своего любимого, ошарашенный вернувшимися воспоминаниями. Повернул голову, изучающе глядя на протез руки Алвина, заменивший ту самую руку с меткой, которая гладила его по щеке. Проследил взглядом шрам, распоровший тонкий фарфор его щеки, шрам, которого не было в его воспоминании. — Ты закрыл меня собой от взрыва, — сопоставил наконец он, с трудом ворочая языком, огорошенный вернувшейся памятью. — Ага, спас от смерти, чтобы потом не спать каждую третью ночь, каждой клеточкой тела ощущая, как ты бурно проводишь время с кем-то другим, — хмыкнул Ал, склоняясь к нему еще ниже, глядя глаза в глаза, — знал бы, что так будет, придушил бы тебя прямо там, чтоб не мучиться. Виллему следовало бы чувствовать себя виноватым, но он чувствовал только бесконечное и полное счастье, несоизмеримое с тем, каким идиотом он был. Он задыхался от его остроты и беспредельности, ощущая, как в мир возвращаются цвета и краски, возвращается надежда, и чудо, и счастье. — Знал бы ты, сколько станций я объездил, сколько картотек перерыл, чтобы напасть на твой след. Сколько всего передумал, когда понял, что ты не ищешь меня в ответ. Каково это было — просыпаться в середине ночи с четким осознанием, что прижимаешь к себе кого-то другого, и понимать, что, может быть, мы и не встретимся больше никогда. Алвин говорил ровно, просто рассказывая свою историю прошедших месяцев, но от каждого его слова сердце Вилла болезненно сжималось. Жалевший себя весь прошедший год, он теперь понял, что его истинному это время далось ничуть не легче. — Как я мог забыть такого потрясающего тебя? — выдохнул он, притягивая Ала к себе для поцелуя, но замер, встревоженный, вглядываясь в его бледное лицо. — Ты сможешь меня простить?.. Еще не закончив задавать вопрос, он уже понял, насколько глупым был: в глазах его истинного плескался такой океан любви, что вопрос о прощении уже не стоял. — Тебе придется ооочень хорошо постараться, чтобы это произошло, — с намеком выдохнул Ал ему в губы, и Вилл по-мальчишески счастливо расхохотался, сгребая своего Истинного в охапку. И было хорошо. Так хорошо, как им обоим не было ни с кем и никогда, как только и может быть хорошо с человеком, который твой отныне и навсегда. Они плавились в объятиях друг друга, сгорая в пламени и возрождаясь вновь, отпугивая своим лучезарным счастьем все мрачные тени и отгоняя все беды. Каждый вдох, разделенный на двоих, каждый стон и каждый поцелуй, обжигающие прикосновения рук к обнаженной коже — все это стало их клятвами и их признанием. И потом, уже много позже, когда Алвин, завернувшись в покрывало, стоял у окна и глядел на залитый лунным светом мир, Виллем выбрался из кровати и прижал его спиной к своей груди. Погладил кончиками пальцев свежепоставленную метку на его плече и счастливо выдохнул в макушку. — Из-за этого гребаного снегопада я не успел тебя позвать на бал! — деланно-недовольно буркнул Алвин, глядя на темнеющий внизу заснувший город. Голос его был хриплым, сорванным от бессчетных стонов и потому еще более приятным уху Вилла, который слишком ярко помнил, под кем его истинный свой голос сорвал. — Не думаю, что мы бы туда попали в любом случае, — хмыкнув, Вилл нахально толкнулся бедрами, намекая, что в любом случае не выпустил бы своего Истинного из постели сегодня. Метка, которую Ал влепил ему в порыве страсти чуть ниже лопатки, приятно болела, потягивала кожу и сейчас, при неловком движении, отозвалась сладкой болью. Проплывающее мимо станции плотное облако скрыло от них свет луны, до того ярко заливавший комнату. Чем-то это было похоже на те самые тучи дыма, заслонившие от них солнце в бою. Алвин зябко дернул плечом, отгоняя темные наваждения, а Вилл только покрепче прижал его к себе, давая молчаливую клятву защищать впредь от всех огорчений и бед мира. — Я так боялся тебя не найти, потому что не очень-то много о тебе знал. Боялся, что ты что-нибудь натворишь, потому что я все это время чувствовал твою тоску, — помолчав, признался Ал, поудобнее устраиваясь в его объятиях, — боялся, что ты не ищешь меня, потому что я не нужен тебе таким… несовершенным. А еще боялся не успеть до Рождества, потому что должен был встретить его с тобой. — Я так боялся, что тебя нет, — ответил Вилл, целуя его в макушку, — а если нет тебя, то и меня тоже не существует. Алвин запрокинул голову, подставляя губы для поцелуя, который не заставил себя долго ждать. И этот поцелуй был клятвой более крепкой, чем любые слова, которые они могли бы произнести. На счастливо затихший мир снова начал ласково падать снег, засыпая все прошлогодние тревоги и огорчения, обновляя мир для грядущих радостей. Будьте смелыми и сильными, и пускай ни одно из препятствий на пути не будет непреодолимым. С наступающим Новым Годом и Рождеством!