Сказка

Отправляясь в путь, никогда не знаешь, что тебя ждёт. Вот и Тодороки не знает. Всё, что ему известно, — пункт назначения, да и тот вовсе не является местом, а скорее закрепляется за определённым человеком. Дело в том, что Шото хочет найти пропавшую мать. Под покровом ночи, когда звёзды указывают путникам дорогу, Тодороки [всё ещё слишком юный для будущего короля] [с головой, забитой геройским авантюризмом] садится в седло и бежит прочь из отцовского замка, несмотря на все его запреты. О розыскных листовках с его весьма узнаваемым лицом думать он будет потом. Как-нибудь между делом. Может быть. На Изуку (и его крайне шумную компанию друзей) Шото натыкается неожиданно. Те, на удивление, сдавать его не собираются [не знавшие сражений юнцы хотят поиграть в героев], хотя признают сразу же [попробуй тут не признать] [уродливый шрам украшает добрую треть лица]. Сын мельника, усыпанный веснушками, широко ему улыбается, выслушав причину, по которой принц находится в розыске, и говорит: — Тогда мы тебе поможем! Прямо как в одной из тех добрых сказок, что любила ему рассказывать мать перед сном. [Тодороки не помнит, чтобы ему кто-то улыбался так искренне и так ослепительно] Он переводит взгляд на потрескивающий костёр и долго ещё безмолвно вглядывается в пламя, пытаясь разобраться в неожиданно спутавшихся мыслях [потому что весь королевский двор насквозь был пропитан фальшью] [а больше их вместе взятых — ты]. [это совсем не то королевство, каким ты хотел бы править] Не знавший друзей, Тодороки не перестаёт поражаться тому, каково это — их обрести. Другими словами и не опишешь, Изуку (да и все остальные) ведёт себя так, будто они — семья, и периодически Шото замечает, как тоскливо ноет в груди от этого осознания. Он вспоминает нежную улыбку матери [тень грусти всегда падала на её лицо] и её слова о том, что он ещё обретёт своё счастье. Он вспоминает, как она уверяла его — где-то там обязательно найдутся люди, готовые наполнить его жизнь смыслом. Он вспоминает и вспоминает, и вспоминает, и от этого хочется волком выть [ни один мускул не дрогнет и не изменит выражение его лица], но Шото держится. Потому что так надо. [это совсем не то, кем ты хотел стать, когда был ребёнком] Тодороки прячется в своей скорлупе безразличия, не в состоянии защитить то, что за ней скрывается. Вот только скорлупа постепенно обрастает трещинами [совсем не теми красивыми ледяными узорами на стёклах, появляющимися с приходом морозов], и его окутывает страх каждый раз при мысли о том, что рано или поздно прятаться будет уже негде. Чья-то рука мягко опускается на его плечо, и он изумлённо оборачивается. Изуку улыбается [он видит тень грусти на его лице] [такую же, как и у матери] и интересуется, всё ли в порядке. Шото кивает. Ему кажется, Мидория чувствует его на эмоциональном уровне. По спине бегут мурашки. Любить себя у него никак не получается. Детская травма не даёт ему жить, напоминая, от чьей крови он был рождён, напоминая, из-за кого всё пошло наперекосяк. Левая половина лица ему слишком отвратительна, и дело вовсе не в уродливом шраме, который он получил в возрасте шести лет [зеркала разбивались на тысячи мелких осколков] [падали к его ногам, моля о пощаде]. Отец — единственный, кого Шото ненавидит сильнее себя. Но Изуку наблюдает за его тренировкой и восхищённо говорит: — Ты удивительный! Тодороки едва не роняет на землю меч от услышанного. — Разве? — совершенно искренне звучит вопрос [ты ещё недостаточно хорош, Шото] [слишком несовершенен, чтобы быть достойным престола]. — Шутишь! — Мидория принимается активно жестикулировать, восторженное выражение никак не сходит с его лица. Тодороки становится немного неловко. — Ты бы видел себя со стороны! Ты берёшь меч и «вжух!», а потом «бдыщ!» и такой «бам!» Кажется, это первый раз, когда Шото так искренне смеётся с тех самых пор, как мать покинула замок [всё ещё сдержанно] [ты разучился смеяться под строгим взглядом отца]. Плечи мелко трясутся, кулак прижат к губам, а Изуку смотрит на него ошарашенно, и в следующий раз, когда Тодороки поднимает на него взгляд, лицо у того пунцовое. В прямом смысле слова — Мидория горит до кончиков ушей, а когда Шото взволнованно интересуется, что не так, тот начинает ужасно заикаться. Все попытки узнать, нормально ли приятель себя чувствует, заканчиваются тем, что Мидория неумело переводит тему, и Тодороки не остаётся ничего другого. Возможно, тот недостаточно ему доверяет, чтобы делиться чем-то подобным [в конце концов, в реальной жизни всё гораздо запутанней] [а сказки остаются всего лишь сказками]. И Тодороки говорит, потирая шею в надежде избавиться от неловкости: — Ты ведь, вроде как, тоже управляешься с мечом? На что Изуку лишь смущённо улыбается и чешет затылок, из уст срывается какой-то лепет вроде «ну, мне с тобой не сравниться» и «я только недавно начал тренироваться». На мгновение кажется, что это всё потому, что он принц и он априори лучше — так всегда было принято при дворе, но потом Шото понимает, что всё дело в самом Мидории. Он настолько искренне им восхищается [а ещё так искренне недооценивает самого себя], этому стоит позавидовать, отчего слова разливаются теплом по телу, и Тодороки впервые действительно гордится своими умениями. Совсем чуть-чуть. И он говорит: — Я могу помочь тебе с тренировками. Чем вызывает ещё более бурную реакцию, при которой Изуку сильно машет руками, пытается как-то отказаться, потому что это одновременно захватывающе, волнующе, но он не хочет казаться обузой. Это именно то, кем он себя ощущает — обузой, и Шото кажется, что в этом есть и его вина [ты слишком привык чувствовать себя во всём виноватым], ведь Мидория неожиданно решает поделиться своими переживаниями. И он говорит: — Вы, ребята, такие классные, — а слова звучат одновременно восторженно и с толикой грусти. Взгляд устремлён в землю, Тодороки невольно хмурится, наблюдая за этим. — Такие сильные и опытные, не то, что я. Шото неожиданно понимает, что и сказочные персонажи имеют слабости [потому что Мидория ну точно как со страниц сошёл]. И Тодороки видит всю эту неуверенность в собственных силах, буквально чувствует, пропускает её через себя, и в голову приходит единственная верная мысль. Он делает несколько шагов в сторону друга [слово невольно прокручивается в мыслях ещё раз] [всё ещё слишком сложно поверить], берёт его за руки, и на лице появляется слабая улыбка [единственное, что ты можешь ему дать]. — По-моему, ты удивительный, — уверенно говорит он, и сказать хочется ещё многое: что Мидория в разы храбрее их вместе взятых, что это именно он собрал вокруг себя такую группу совершенно разных людей, что его поддержка невероятно важна для каждого её члена. Только слова застревают в горле, и Шото может разве что продолжать ободряюще смотреть на Изуку, пока выражение лица того с грустного изменяется на смущённое [его выдают горящие щёки] [румянец снова разливается до самых кончиков ушей, и Шото находит это восхитительным]. Точно. Смущение, понимает Тодороки. Он его, Мидорию, смущает. Только отчего-то неловко вдруг становится ему, и в итоге они оба смотрят друг на друга, растягивая эту и без того неловкую паузу, чувствуя тепло чужих рук, смущаясь с каждой секундой ещё больше [казалось бы, куда уж больше]. И стояли бы так и дальше, не сорвись с ближайших деревьев стая птиц из-за неопределенного шума со стороны их лагеря. Руки сразу же расцепляются, а расстояние между ними увеличивается на шаг минимум. Изуку снова лепечет что-то, запустив руку в копну волос, пытается улыбаться, и они сходятся на мнении, что пора возвращаться к остальным. Тодороки идёт рядом с другом, смотрит на него пристально и думает, что Мидория каким-то образом всё умудряется превратить в сказку. Найти другое оправдание его резко изменившейся жизни у него не получается. Хотя, возможно, он просто влюблён.