Их надежда

Россиу привык жить по правилам. Каждый день его существования от рождения и до выхода на поверхность — поверхность, которой, как он думал, просто не существует!.. — был построена согласно нуждам и требованиям общины. Они подчинялись той мудрости, что позволяла им выживать, и ради этого приходилось жертвовать самым дорогим, что было у деревни: людьми. Россиу научился принимать необходимость жертвы, как данное, но... В Гуррен-Дане ему пришлось столкнуться с мыслью, что ему не нужно жертвовать собой, чтобы дать выжить другим. По крайней мере, по умолчанию. Если Россиу съедал за ужином на кусок курицы больше, это не значило, что кто-то останется без еды вообще. Это лишь делало Россиу менее голодным, вот и все, и... Честно говоря, осознать это было непросто. Это было не единственным, к чему Россиу привыкал. В его деревне были четкие каноны, отступление от которых означало смерть. Жалость к пятьдесят первому члену общины могла привести к гибели всех, несоблюдение правил навлекало гнев... Бога... Какого-нибудь. Россиу так и не был уверен, какого, на самом деле. Но сейчас, стоя на земле, под которой он раньше прятался, и смотря в голубое небо, он понимал, что все меняется. И меняется даже Бог в глазах человека. Россиу, кажется, стал еретиком, ведь нашел своего Бога во плоти. Веровавший когда-то в догматы, внимавший каждому слову священника, он потерял оковы старых иллюзий — и тут же сам попался в новые. Камина был выше всех остальных. Наблюдая за тем, как Камина воодушевлял всех в Гуррен-Дане, как вел за собой пусть и небольшую, но так страстно желающую не умереть хотя бы до ближайшего восхода группу людей, как сражался за них и их будущее в Гуррен Лаганне, Россиу понимал, что без него они вряд ли выживут. Не сейчас. Сейчас они не смогут просуществовать без его пламенных речей и невероятно глупых, но почему-то всегда срабатывающих идей, без того, как трепещет плащ на ветру под голубым небом, без... Самого Камины. Ведь Камина — это не только сила и мощь. Камина был надеждой для них всех. Светом, к которому тянулся Гуррен-Дан, и огнем, который обжигал наглых, мерзких зверолюдей. Он ослеплял, он обжигал, но Россиу ничего не мог поделать с собой — он тянулся к нему, тянулся к пламени сердца Камины, который грел и оберегал их всех. Россиу было стыдно, на самом деле. Каждый раз, когда Камина трепал его по голове или шутливо бил в плечо, как часто бывало с Симоном, Россиу было больно. Совсем немного. Камина имел привычку дергать его за хвост и шутить, что еще немного — и его волосы будут длиннее, чем у Йоко. Всегда добавлял, что жаль, что грудь не вырастет, а Россиу в этот момент мог лишь кусать губы. Он не привык выражать свои эмоции, он просто не знал, как показывать то, что он чувствовал. А он чувствовал, что ради Камины согласился бы, чтобы у него выросла грудь. Россиу хотелось быть рядом с ним. Стоять плечом к плечу, слушать и слышать каждое слово Камины хоть на долю секунды раньше остальных. Чувствовать тепло его ладони на своем плече, получать... Хоть что-то кроме смешливых уколов. Россиу знал, что Камина никогда не пытался его обидеть. Но такая уж у него была натура — бунтарская, душа Россиу, правильного, всю жизнь следующего правилам, никогда не смогла бы стать такой. То, как Камина презирал общепринятые устои, как плевал на страх и ничтожные вероятности победы, как забывал об элементарном — и все равно снова и снова приходил к победе, это... восхищало. Россиу хотел быть восхищенным Каминой. Он был готов восхищаться им каждый день, каждый час своего существования, хотел... Ощущать то, что Камина давал всему Гуррен-Дану. То, чего у Россиу никогда не было в его деревне. То, что никто более дать не мог. То, что мог понять, наверное, только Симон. И Россиу даже был готов забыть ради этого пару правил, по которым жил всю свою чертову жизнь.