Do you love me?

♫ Holly Henry — Another Love На самом деле, у них было много чего общего, того, что было на двоих. Воздух, преданность и молчание. Не то обычное, что меж незнакомцами в толпе, а нечто большее, интимное. Розье молчала, сомкнув губы и закрыв мысли, но Куинни понимала ее, потому что глаза Винды, хоть и не широко, но были распахнуты, заключенные в тугие нарисованные стрелки. Светлые, испещрённые тёмно-синими разводами, как лужи, разбитые, убитые нещадно веселящимися детьми. Оттого весна в её лице была холодная: покрытые инеем пионы губ, припорошенные снегом горящие рябиной щёки и чуть вздёрнутый к вечно исчезающим лучам света нос. У Куинни лицо тёплое, зацелованное солнцем даже к Рождеству — кожа, хоть и молочная, отливает золотыми бликами, губы сродни растаявшей от людского холода клубнике, а глаза — то едва распустившиеся почки на ветвях в дубраве. Они далеки друг от друга — как южный и северный полюса, но так безбожно близки и похожи. Поэтому Куинни жадно ловит взгляды Розье — плавные, настолько вдумчивые и замедленные, словно одурманенные парами этанола; холодные, совсем не пустые, но полные презрения, как полна была Голдштейн — надеждой; азартные, искрящиеся фанатизмом — но тех она боялась. В любом случае, это были взгляды. Это было внимание. В это Рождество Куинни не ждала подарков. Грин-де-Вальд сам казался ей подарком — точнее то, что он подарил. Его-то явно подарком не назовёшь. С насмешкой относились к её легкомыслию, она чувствовала, что там её принимают за ребёнка, которому вдруг вздумалось поиграть во взрослую — оттого вся их серьёзность перетекала в наигранную. Винда, казалось, не была исключением. Голдштейн отказалась от идеи печь пряники тёмным волшебникам, потому что теперь это ей казалось дурачеством. Глупостью. Рождество? Лишь бо́льшее скопление людей, которые могут послужить во имя общего блага. Куинни сидела в тишине. Сочельник был уже вот-вот — накидывал на её одиночество тёплый плащ, или всё же подставлял зонт и протягивал руку помощи в океане чужих счастливых мыслей. — С Рождеством, — услышала она. Да даже не услышала — почувствовала удар, не иначе, ведь слова бросили ледяным снежком в спину — неожиданно, неприятно и даже чуточку больно. Голдштейн обернулась только чтобы увидеть удаляющуюся из комнаты Винду — её острые плечи и груз ответственности на них, что она несла гордо, словно падший ангел — обрубленные крылья. Куинни перевела взгляд обратно в окно, и уголком глаза зацепила блестящую в полоске света коробочку. Маленькую, тёмно-синюю. «Как трещины». Девушка аккуратно встала. Шорох платья в этом обоюдном молчании, превращавшемся в банальную тишину по мере отдаления Розье, был шумом волн и порывом ветра. Блестящая льдом фольга была холодной. Тонкие пальчики резво вытянули ленточку и развернули упаковку. Внутри было пусто. Эта пустота уже была залита внутривенно. Наравне с вакциной к чужим насмешкам — и чем же иным оно могло быть? Тучи печали бежали по пасмурному небу её глаз, чтобы мгновениями позже вылиться дождями слёз, но внизу у её рук что-то сверкнуло. Куинни опустила взгляд на дрогнувшую ленточку — та словно посмотрела ей в ответ двумя темными пятнышками. И если прислушаться, можно было услышать шипение. Она жидкой ртутью потекла к запястью дернувшейся в сторону девушки, но дальше Голдштейн стояла недвижима, завороженная такой детской магией. А лента змеёй оплела её запястье, видоизменяясь на аккуратный браслет тонкой работы. Легкий, едва ощутимый, он замер, плотно окутав полоску кожи на руке. Уголки губ девушки дрогнули, и, казалось, на лице ее застыла едва уловимая улыбка и немое, несказанное «спасибо». И в этом непостижимом молчании в доме, на улице, между ними — ей казалось, она чувствовала небольшую, но взаимность — это звучало глухим обещанием. Обещанием, что ей больше никогда не будет одиноко.