Friend, please (Расскажи мне о своей катастрофе)

Расскажи мне о своей катастрофе. Я приду среди ночи, если так будет нужно. Не знаю — найду ли подходящие строки, Но обещаю, что буду внимательно слушать. Fleur — Расскажи мне о своей катастрофе Why do they hate me? Why don't I fight back? Why do I act like such a creep? Why won't he date me? Why did I hit him? Why do I cry myself to sleep? Somebody hug me! Somebody fix me! Somebody save me! Send me a sign, God! Give me some hope here! Something to live for! Heathers the musical — Beautiful

В доме пастора Фелпса — Ад. Кипящая злоба вместо кипящих котлов; демоны приходят по ночам и нашептывают страшные вещи, от которых хочется сжаться в комок и перестать быть. Персональный Ад для одного грешника. Трэвис понимает, что отец, на самом деле, не знает о нем ничего. Это в детстве он казался мудрым и всеведающим, а строгое: «Бог все видит!» — заставляло со слезами признаваться во всех «прегрешениях». И все-таки, действительно чувствуя себя грешником, пряча виноватый и испуганный взгляд, Трэвис выдает себя сам. Выглядишь виновным — значит, виновен; так ли важно, в чем? И, когда отец начинает доискиваться, что же скрывает от него сын, Трэвис не знает, как быть. Ему не впервой изворачиваться, не договаривая о чем-то: ложь на исповеди — страшный грех, но ведь вместо того, чтобы говорить неправду, можно не говорить ничего. Он признается в какой-то ерунде, зная, что и за это получит сполна — от долгих часов стояния на коленях с четками в руках, до новых синяков, которые так хорошо скрывает свитер. Обычно это помогает, отводит подозрения, но теперь отец как с цепи сорвался. Обвинения все страшнее и нелепее; фальшивая доброта и понимание в голосе сменяются яростью, с какой инквизиторы, должно быть, клеймили колдунов. И — некуда бежать из этого кошмара. Трэвис старается как можно больше времени проводить вне дома; задерживается на дополнительных занятиях, даже записывается на какие-то кружки, которые ему совершенно не интересны, зато отлично занимают время до самого вечера. Но по вечерам все равно нужно возвращаться. Если он не объявится дома до комендантского часа, отец поставит на уши весь город. А дома — снова Ад. Ему кажется, что никому, кроме отца, нет дела до его поведения, что никто не заподозрит, что с ним что-то не так. Но кое-кто наблюдает за ним с беспокойством.

***

— Слушай, тебе не кажется, что Трэвис сильно изменился? — А? С чего это ты о нем заговорил? Но вообще, да, он к нам больше не докапывается… Но это же хорошо! — Да нет, я не об этом. Он выглядит подавленным и обеспокоенным, ты не замечал? — Я что, его разглядывал? Как по мне, его угрюмая рожа выглядит точно такой же, как всегда. Ларри пожимает плечами, засовывая руки в карманы тренировочных шорт, и прислоняется спиной к перекладинам «шведской стенки», на которой сидит Салли. Сал перебирается повыше, выглядывая в толпе одноклассников объект обсуждения, но, похоже, на школьном стадионе Трэвиса нет. — Он постоянно хмурый и недовольный, это да, но… Мне кажется, с ним происходит что-то нехорошее. — В смысле? Только не говори, что он может быть замешан в какую-нибудь таинственную историю с парочкой призраков или демонов… — Насчет призраков и демонов не знаю, но, может, он действительно влип в какую-то историю. Может быть, ему нужна помощь. Ответом служит тяжелый вздох и выразительная гримаса. — Ларри, я знаю, что ты его не любишь… — С чего бы это? — скептически поднимает бровь Джонсон. — …но он вовсе не такой плохой, каким кажется. И у него… Проблемы с отцом; возможно, дело в этом. — Блин, Сал, ну чего ты от меня хочешь? Я должен проникнуться к нему сочувствием, после всего дерьма, которое он на нас выливал? Он же нас ненавидит! — Вовсе нет, можешь мне поверить. И я хотел попросить тебя… Ну, хотя бы не проявлять к нему враждебность. Вряд ли он снова начнет задирать нас, поэтому не нужно всякий раз, как он оказывается поблизости, смотреть так, будто мысленно сворачиваешь ему шею. — Боже, чувак, я тебе поражаюсь, — Ларри качает головой, глядя на друга, а потом тепло улыбается. — И горжусь тобой, чудной ты человек. Эй, смотри, вон как раз твой «подавленный и обеспокоенный» пошел… Трэвис, действительно, появился на стадионе, и первое, что бросалось в глаза, это его одежда. Общей для всех спортивной формы не было, но большинство учеников носило практически одинаковые шорты и футболки — точно такие, как были на Ларри и Салли. Трэвис же был одет в спортивный костюм, в котором на залитом солнцем стадионе наверняка должно быть жарко. Задумавшись об этом, Салли вспомнил, что и в повседневной одежде блондина шорты как-то незаметно сменились на брюки, а свитера и футболки с длинными рукавами — всегда только с длинными — стали значительно темнее. Помимо одежды, изменилось и поведение. Трэвис шел, опустив голову и не глядя по сторонам, и мимо ребят, с которыми обычно зависал на переменах, прошел как мимо пустого места. Те его тоже не заметили, увлеченные перебрасыванием мяча, и Трэвис остановился в стороне от всех, глядя куда-то за бейсбольное поле. — Я хочу поговорить с ним, — Сал спрыгнул со своего насеста, и Ларри вздохнул, отлипая от перекладин. — Ты все равно не успокоишься, пока он не пошлет тебя на хрен… Салли только пожал плечами, направляясь к Фелпсу, который по-прежнему смотрел в сторону, и потому не заметил их приближения. — Привет, Трэвис. Блондин вздрогнул, резко оборачиваясь. На его лице моментально отразилась целая гамма эмоций: испуг, что-то вроде облегчения, когда он посмотрел на Салли, и привычная всем угрюмость, когда позади Фишера он заметил Ларри. — Ну, чего вам надо? — Просто поговорить. Я… — Салли осекся, впервые задумавшись, как, собственно, следует начинать разговор. — Он решил узнать, все ли у тебя в порядке, — пришел на помощь Джонсон, остановившийся за спиной друга и напоминающий этим телохранителя. — Какое вам дело? — еще больше нахмурился Трэвис. — У меня все в порядке, доволен? Можете валить отсюда. — Трэвис, — Салли сделал шаг к нему и с удивлением увидел, как парень попятился, будто испугавшись. — Я просто хочу напомнить о нашем разговоре. Если тебе понадобится… — Мне от тебя ничего не нужно, Салли-кромсали. Оставьте меня в покое, вы, оба. — Пойдем, Сал, зря ты тратишь время на… — Ларри положил руку Салли на плечо, собираясь увести его, но тот мягко отстранил его ладонь. — Ладно, я понял. Но помни о том, что я сказал. И еще… Где-то за тучами всегда есть солнце, знаешь? Фелпс только фыркнул, снова отворачиваясь, и друзьям ничего не оставалось, кроме как уйти. Однако Салли заметил, каким взглядом он следил за ними, когда их руки соприкоснулись. Трудноопределяемая эмоция, но явно не отвращение, которое он всегда демонстрировал, стоило им с Ларри оказаться друг к другу ближе, чем на расстоянии метра. Скорее, что-то похожее на… тоску?

***

В общем-то, Салли не ожидал, что Трэвис действительно как-то отреагирует на его слова. Он просто должен был попытаться; однако, с того разговора в туалете прошло уже много времени, а Фелпс никоим образом не выказывал желания пообщаться, разве что, как верно заметил Ларри, прекратил свои нападки и стал вести себя вполне терпимо. Следовало полагать, что и в этот раз он проигнорирует предложение дружбы. Однако… — Сал, к тебе пришли! — крикнул из-за двери отец: Салли в своей комнате делал уроки, заглушив звуки внешнего мира «Смысловой Фальсификацией», поэтому не заметил прихода гостя. — Твой одноклассник! «Странно; кто бы это мог быть? Ларри, Тодда и Пыха папа знает, а кто еще из класса может ко мне прийти?» — удивился он, снимая наушники и выглядывая из комнаты. Рядом со старшим Фишером стоял Трэвис, выглядящий так, будто и сам недоумевал, как и зачем он тут оказался, и явно чувствующий себя не в своей тарелке. — У вас какой-то школьный проект, да? — полюбопытствовал отец. — Да н… — начал Сал, но Трэвис перебил. — Да, я как раз по этому поводу. — Хорошо. Сал, предложи гостю чай, а меня ждет работа, — с этими словами отец удалился в свою комнату, а парни снова посмотрели друг на друга. — Эм… Чай будешь? Фелпс неопределенно дернул плечом и уставился в пол. — Будем считать, что будешь, — Салли пошел на кухню, оставив дверь в комнату открытой. — Проходи пока; падай, где захочешь. Трэвис неуверенно заглянул в комнату, оглянулся на Салли и, пробормотав что-то себе под нос, зашел. Когда Сал вернулся с двумя чашками и пакетом печенья, блондин сидел на краешке стула, оглядывая помещение со смесью ужаса и восхищения. — Ничего себе, сколько плакатов! Твой папа не заходит в твою комнату? — Почему, заходит; но он ничего против них не имеет, даже смотрел со мной эти фильмы, когда у него было время. Что до плакатов… Это ты комнату Ларри не видел, — ответил Фишер, поражаясь тому, как изумляет гостя привычная для него самого обстановка. — Не уверен, что выдержал бы это зрелище, — нервно усмехнулся Фелпс. Салли улыбнулся, еще больше удивляясь, что этот парень, оказывается, способен шутить; и, вспомнив, что его эмоции никто не видит, издал тихий смешок. — Да, художественный беспорядок в его комнате иногда слишком художественный… Но у меня тут тоже, мягко говоря, не прибрано. Надеюсь, тебя это не шокирует. — Нет… На самом деле, я думаю, это круто — иметь такую комнату. Ты можешь делать тут что угодно, украшать ее, как тебе хочется, и никто не трогает твои плакаты и не проверяет ящики комода… — Твой отец так делает? Извини, если не хочешь говорить об этом, я пойму. — Я об этом и пришел поговорить, — признался Трэвис. — Ты сказал, что я могу… — Конечно. Я рад, что ты решил мне довериться. Можешь рассказывать все, что сочтешь нужным; об этом никто не узнает. Трэвис посмотрел на него. Вздохнул. Отпил из своей чашки, откашлялся, посмотрел в окно, снова вздохнул. — Помнишь, ты сказал, что за тучами всегда есть солнце? Я не вижу солнца. Не вижу света. Раньше свет был внутри меня, я верил… Но больше — нет. Там, где он был — только темная комната с пауками. — Почему так получилось? — тихо спросил голубоволосый, внимательно глядя на него. — Я… Блин, я даже не знаю, с чего начать. Как будто на сеанс к психотерапевту пришел. — Эй, я не психотерапевт, так что расслабься, — постарался успокоить его Салли, как раз неоднократно имевший дело с психиатрами и психотерапевтами. — Говори, что придет в голову, и тебе сразу станет легче. — Угу… Но, знаешь, теперь я сомневаюсь, что ты сможешь это понять. У тебя хорошие отношения с отцом; тебя никто не контролирует, не требует беспрекословного подчинения во всем… За тобой не выискивают постоянно какие-то провинности, не орут, не наказывают за любые «неподобающие» мысли… Да я тебе и твоим друзьям пиздец как завидую! В моей комнате единственное «украшение» — Трэвис показал пальцами кавычки. — Это распятие. Мне нельзя слушать современную музыку, читать журналы — благо, отец не в курсе, что я делаю это в школе. Телевизор тоже под запретом. Все книги, которые вне школьной программы, отец проверяет, и, если там есть что-то, что ему не нравится, забирает. Я устал с ним бороться… Блондин низко опустил голову, глядя в чашку. От него сквозило такой безнадежностью, что Салли не выдержал: подошел и осторожно коснулся его плеча, пытаясь утешить. Оказалось, напрасно. Трэвис поднял на него расфокусированный взгляд, который через секунду стал злым, как у загнанного зверя, и резко встал, сбрасывая руку. Поставил на стол чашку, едва не расплескав чай, повернулся к двери. — Я пойду. — Трэвис, подожди! Я не хотел тебя обидеть или еще что-то, я просто сочувствую тебе… — Оставь свое сочувствие при себе, Салли-кромсали. Мне не стоило сюда приходить. Лучше просто забудь обо всем, что я сказал. Я справлюсь без твоей помощи. Прежде, чем Салли успел что-то сказать или сделать, Фелпс выскочил из комнаты. Выбежав за ним, голубоволосый увидел только открытую дверь и пустой коридор, будто парень был привидением и просто растворился в воздухе. — Вот черт, — Сал сокрушенно покачал головой. — Что я сделал не так? Трэвис выбежал из «Апартаментов» и помчался вдоль дороги так, будто за ним гналось чудовище. В груди жгло, на глаза наворачивались слезы, мешая видеть, куда он бежит. Он сам не ожидал, что поведет себя так, и чувствовал себя ужасно, думая, что испортил то немногое, на что мог рассчитывать. Помощь и поддержка Салли были нужны ему, действительно нужны, потому что Фишер оказался единственным человеком, кто побеспокоился о нем… И единственным, чье присутствие заставляло сердце биться быстрее. В этом и была проблема. Всего одно невинное, дружеское прикосновение — а у Трэвиса уже дыхание перехватило. Когда-то ему казалось, что слишком уж бурная реакция на объявившегося поблизости Салли-кромсали — не что иное, как естественная неприязнь нормального человека нормальной ориентации к совершенно противоестественному поведению и стремному виду чудилы. Вот только… Стоило как следует об этом задуматься, и стало ясно, что ничего из того, что он демонстрирует по отношению к Салли и его друзьям, не является его настоящими чувствами. Это не отвращение — это зависть, бессильная зависть одиночки к тем, кто всегда вместе. Это не ненависть — это стремление обратить на себя внимание. Трэвису пришлось признать, что его тянет к Салли; признать хотя бы перед самим собой. И вот тогда-то и начался настоящий Ад. Громкий гудок вырвал его из транса, и Трэвис шарахнулся в сторону: он даже не заметил, как с пешеходной дорожки переместился на шоссе; еще немного, и он оказался бы под колесами грузовика. Потеряв равновесие, парень плюхнулся на бордюр и поспешно подтянул ноги, обхватив колени руками для надежности, а в следующую секунду грузовик с грозящим ему кулаком водителем пронесся мимо. «Это было близко», — подумал Трэвис и рассмеялся. Взъерошенный и грязный, он сидел у дороги под изумленными взглядами водителей и истерически хохотал. Впервые ему пришла в голову мысль, что все его проблемы можно решить очень легко. Всего лишь выйти на дорогу и подождать какой-нибудь машины. Или, например, проглотить пару горстей таблеток из аптечки, для большего веселья запив их отцовским коньяком. Или выбраться на крышу и сделать шаг за край; а еще есть лезвие в ванной или прочная веревка в чулане… Жизнь предоставляет огромный выбор возможностей для смерти. Трэвис думал об этом, и ему становилось легче. Он со злорадством представлял отца, рыдающего и рвущего волосы в отчаянии. Одноклассников, собравшихся на его похоронах и наперебой говорящих о том, какого замечательного человека они лишились и как об этом сожалеют. Стоящего над его могилой Салли, произносящего что-то такое, что он предпочел бы услышать при жизни… Домой Трэвис вернулся уже совершенно спокойным. Как мог, почистил одежду и умылся в туалете торгового центра, чтобы у отца было меньше поводов придраться, но сделал это, скорее, по привычке: окруженный щитом своих сладостно-жутких мыслей, он вдруг перестал бояться криков и наказаний. Представляя, как отец осознает, что последним, что от него услышал сын, были обвинения в неблагодарности и в том, будто бы своим видом он позорит семью, Трэвис улыбался в лицо возвышающемуся над ним мужчине, и пастор Фелпс впервые не нашел слов для своего отпрыска.

***

На следующий день, в школе, Салли первым делом отыскал Трэвиса, собираясь попытаться выяснить, что произошло и в чем он ухитрился провиниться. Однако и его блондин встретил улыбкой. — Забудь об этом, ладно? Со мной уже все в порядке. — Ладно… Я рад, если так, — с сомнением произнес Фишер, которому от улыбки Фелпса стало как-то не по себе. — И прости, если я чем-то тебя оскорбил; у меня и в мыслях не было… — Все в порядке, Сал. Махнув рукой, Трэвис спокойно удалился, а Салли так и остался стоять посреди коридора, пытаясь осознать произошедшее. Никогда этот парень не называл его по имени, а уж использовать сокращение, которым пользовались только друзья и отец… Нет, он не был против, просто это настолько не вязалось с тем Трэвисом, которого он знал, что впору было решить, будто блондина похитили и подменили инопланетяне. — Эй, ты чего тут? Урок сейчас начнется, — Ларри хлопнул друга по спине, вырвав из задумчивости. — Чел, мне кажется, у Трэвиса реально серьезные проблемы. — О, только не начинай о нем с утра, мне достаточно того, что первый урок — математика… Подталкивая Салли в спину, Джонсон «допинал» его до кабинета и, проходя к своей парте, задержал взгляд на Трэвисе. Тот как раз поднял голову, чтобы посмотреть на число на доске, и на секунду их взгляды пересеклись. Ларри почувствовал, как по спине побежали мурашки: на него глянуло что-то, сродни призракам из «Апартаментов» — примерно настолько же живое.

***

Трэвис не торопился. Теперь, когда он, как ему казалось, нашел выход, спешить было некуда. Он подолгу обдумывал способы самоубийства, пытаясь выбрать наиболее простой и безболезненный: желания даже перед самым концом испытывать боль у него точно не было. Для пробы он попытался неглубоко порезать себе руку бритвой, и это неожиданно увлекло. Тонкие алые полоски ложились на кожу одна за другой, скатывающиеся из них к локтю яркие бусинки уже испачкали рукав… В довершение он, морщась, вырезал инициалы: «СФ». Порезы были совсем легкими, и кровь вскоре остановилась, а получившиеся «художества», как обычно, скрыли длинные рукава. Трэвис чувствовал себя странно: это было почти как сделать татуировку, о которой он прежде никогда и не думал, испытывая внушенную отцом неприязнь к тем, кто так себя украшает. В его жизни, между тем, ничего не менялось — в лучшую сторону, по крайней мере. Резкую смену поведения сына, его странные улыбки, отец, не долго думая, списал на употребление каких-то веществ, и, хоть доказать это, конечно, не удалось, Трэвис теперь был на подозрении и по этому поводу. Снова обыски в комнате, регулярная проверка карманов и школьной сумки… Худшим стало то, что отец решил, будто такого контроля недостаточно, и ухитрился освободить время, чтобы провожать его в школу по утрам. Разумеется, это не осталось незамеченным, и вскоре над блондином потешались все, кому не лень. Новоприобретенная броня «смертника» дала трещину… — Смотрите, кто это к нам пришел? Это же малыш Трэвис! Эй, детка, сколько тебе годиков? Тебя уже отпускают одного так далеко от дома? Вдруг папочка не успеет прибежать, когда ты захочешь на горшок? Зарычав, парень кинулся на обидчика, но в следующий момент полетел на землю, не заметив удачно поставленной подножки. Он тут же вскочил, но его уже окружили. Трэвис здраво оценивал свои шансы справиться с тремя одиннадцатиклассниками, каждый из которых был на голову выше и вдвое шире в плечах, чем он сам. Однако и просто безропотно позволить себя унижать не мог. Он даже успел заехать кулаком в челюсть одному из них и сильно толкнуть другого, прежде, чем снова уткнулся носом в песок. Кто-то заломил ему руку за спину, задрав ее чуть не до затылка, так, что каждая попытка хоть немного пошевелиться отзывалась дикой болью. Его прижали к земле, навалившись сверху тяжелой тушей, и чьи-то руки уже шарили в его карманах под бормотание о моральной компенсации. В карманах, впрочем, ничего ценного не было… Кроме смятой, а затем разглаженной и аккуратно сложенной бумажки: один из набросков Ларри, выпавший из его папки и подобранный Трэвисом. На довольно грязном и небрежном скетче был изображен сидящий за партой Салли, «пойманный» художником, когда его окликнули: голова уже почти повернута к зрителю, хвостики парят в воздухе, будто он находится в невесомости. Вряд ли Джонсон дорожил этим рисунком — просто набивал руку, используя друга в качестве референса и зарисовывая его позы и движения. Для Трэвиса же он имел куда больше значения. — Пусти! — он отчаянно рванулся, и тут же взвыл от боли в руке. — Отпусти, пидор! Ублюдок… — А то что, папочке пожалуешься? — хохотнули сверху. — А то будешь зубы по всему двору собирать, — мрачно пообещал кто-то. Перед валяющимся в пыли Трэвисом и его обидчиками стоял Джонсон, вооруженный черт знает где выломанным железным прутом. Его взгляд перебегал с одного противника на другого, и, судя по всему, Ларри и сам не особо был уверен, правильно ли поступает, вмешиваясь. Однако железку в руках он держал твердо, и отступать не собирался. — Кажется, где-то комар пищит, — прокомментировали его появление, оставив, тем не менее, карманы Трэвиса в покое. — Вы его не видите, ребята? Комары, они такие… Длинноносые… Описание комара прервал дружный гогот, и Ларри, насупившись, шагнул вперед. Шутники тоже зашевелились, предвкушая новое развлечение, однако тут расстановка сил внезапно изменилась — из-за угла школы выбежала целая, как показалось, толпа: Тодд и Нил с такими же прутами, как у Ларри, Пых с бейсбольной битой из кладовки со спортивным инвентарем, Эш, воинственно размахивающая сумкой, и, во главе этого «войска», Салли, просто подхвативший по пути какую-то палку, которая едва ли могла служить оружием, зато ему самому мешала. Старшеклассники переглянулись: на драку с кучей фриков они не рассчитывали. Трэвиса отпустили, и он вскочил на ноги, придерживая нещадно болящую руку. — Набежали, толкинисты шизанутые, — с демонстративным презрением фыркнул тот же парень, что первым начал потешаться над Фелпсом. — Пошли отсюда, парни, вдруг они заразные. Троица действительно удалилась, стараясь сохранять достоинство, хотя их маневр слишком уж откровенно выглядел бегством. Подбежавшие ребята окружили Трэвиса и Ларри. Салли с облегчением зашвырнул свою палку в кусты и заговорил первым. — Молодец, Ларри! Трэвис, ты как? Мэйпл увидела в окно, что у тебя неприятности, и мы решили прийти на выручку. — Сал просто заорал: «За мной!» — и мы побежали. В прошлой жизни он был Жанной Д`Арк, — ухмыльнулся Ларри, по примеру друга отбросив прут в сторону. — Эй, они тебе руку не сломали? Блондин машинально пошевелил рукой и, скривившись, заморгал, пытаясь стряхнуть с ресниц выступившие слезы. — Похоже, вывих, — прокомментировал Тодд. — Нил, поможешь? — Сейчас посмотрим, — кивнул темнокожий парень, подходя к Трэвису. — Постарайся не двигаться; будет неприятно, но боль быстро пройдет. Фелпс явственно услышал щелчок, когда сустав встал на место, и застонал, до крови прикусив губу, стесняясь кричать при всех. Однако боль, от которой ноги на секунду стали ватными и чуть не подломились, действительно почти сразу прошла, и он, уже ясным взглядом, осмотрел собравшихся. Итак, его только что изваляли в грязи, и, вероятно, это видела половина школы. А спасать его примчались те, над кем он сам долгое время издевался. Ужасно… — Порядок? — спросил Нил. — Вот, держи… У тебя губа кровоточит… — это Эш протянула свой платок. — Эй, а здорово мы их, а? — Пых единственный остался при «оружии», все еще переживая сокрушительную победу. — Эти парни просто поджали хвосты и смылись! — Да, из вас получились отличные рыцари; хоть сейчас Францию спасать, а вы тут на меня размениваетесь, — Трэвис, правда, не собирался грубить, но то, что у другого прозвучало бы как шутка, из его уст отдавало насмешкой. — Так Франция далеко, а ты рядом, — сразу постарался разрядить обстановку Салли. — Кстати, они ведь могут захотеть отыграться и подкараулить тебя где-нибудь снова. Почему бы тебе не присоединиться к нам, хотя бы на пару дней? Если ты будешь просто сидеть с нами во время ланча, они убедятся, что за тебя есть, кому заступиться… — За меня не надо заступаться, я и сам прекрасно справлюсь, — резко перебил его Фелпс под скептическое хмыканье Ларри. — Спасибо вам, конечно, но мои проблемы — не ваша забота. Круто развернувшись, блондин быстро зашагал прочь: ему снова нужно было приводить в порядок испачканную одежду. Отчасти он уже сожалел о своих словах; все же Салли был прав… Но, если бы Трэвис согласился, это было бы подтверждением тому, что он нуждается в защите. К тому же, ему пришлось бы слишком часто видеть Салли, как-то общаться с ним и остальными… Трэвис сомневался, что справится с этим. — Ларри, ты потерял свой рисунок, — Эш подняла с земли помятую бумажку и теперь рассматривала ее. — Неплохо, кстати, только очень уж неаккуратно, — прокомментировала она, отдавая находку Джонсону. — Ха, да этому скетчу уже полгода. Ума не приложу, откуда он тут взялся; у меня с собой ничего не было, да и я не имею привычки так мять рисунки… — удивился Ларри. — Так вот зачем ты все время меня окликал, а потом делал вид, будто это был не ты, — усмехнулся Сал, заглядывая через его руку. — Между прочим, у меня не настолько длинные волосы. — Обидеть художника может всякий, — процитировал Ларри, убирая бумагу в карман и глядя вслед уже скрывшемуся из вида Трэвису. — … Но не всякий переживет удар мольбертом, — поддержал Нил. — Пойдемте, перемена почти кончилась. Ларри кивнул, но пошел за остальными не сразу. Он точно знал, что потерял этот скетч уже очень давно, и то, что набросок неожиданно нашелся при таких обстоятельствах, наводило на размышления.

***

— Сын, ты уже думал о том, что станешь делать, когда закончишь школу? Трэвис исподлобья взглянул на отца, заранее подозревая, что тот завел этот разговор не просто так, и что вряд ли его собственные планы на его собственную жизнь имеют значение. И, конечно, угадал. — Думаю, лучшим вариантом для тебя будет семинария. Пойдешь по моим стопам. Я уже обо всем договорился; будешь жить на полном пансионе, как и другие ученики… — Я правильно понял: ты хочешь упечь меня в монастырь? — зашипел блондин, забывая о том, что отцу перечить нельзя. — Не в монастырь, а… — Да мне плевать, как это называется! — перебил парень, зная, что это не сойдет ему с рук, но уже не имея сил терпеть. — Ты хочешь, чтобы я жил взаперти, среди таких же, как ты… Чтобы я сам стал таким, как ты! Но я не хочу! Я не хочу быть твоей копией, отец! Я не похож на тебя! Я хочу сам распоряжаться своей жизнью! От сильной пощечины блондинистая голова мотнулась, на щеке моментально проступило красное пятно. — Ты на кого повысил голос, щенок? Мало я тебя порол? Я думал, что наконец-то научил тебя уму-разуму, но, оказывается, ошибся. Распоряжаться своей жизнью? Да что ты знаешь о жизни?! Ты не способен даже в своей комнате порядок навести, а думаешь, будто так легко разберешься в жизни! — осознав, что сам уже начал кричать, пастор Фелпс неожиданно успокоился. — Что ж… Похоже, я был слишком мягок с тобой. Думал, что в твоем воспитании можно обойтись полумерами. И вот, к чему это привело. Ты забыл о Боге, сын мой. Ты забыл о том, что Библия велит чтить родителей и повиноваться им во всем. Ты впал во грех гордыни, полагая, будто волен сам распоряжаться своей судьбой, в то время как жизнь твоя — в руках Божьих. Мне придется разъяснить тебе, как сильно ты ошибаешься. Ради твоего же блага, сын. В следующем году ты отправишься в школу при семинарии, там из тебя окончательно выбьют эти глупости и подготовят к дальнейшему обучению. Тебя будут окружать только достойные люди, которые будут говорить с тобой только о правильных вещах. Никаких сомнительных компаний, никаких дьявольских соблазнов. Я знаю, в душе ты по-прежнему хороший мальчик, Трэвис; однако ты слаб духом. Мой долг, как отца и священника — помочь тебе. Твой же — искупить свои грехи, искоренить свои слабости. Бог любит тебя, Трэвис, не забывай об этом, и твоя грубость и непослушание печалят его и меня. — Бог любит меня? А ты, отец? Ты любишь меня? — глухо спросил Трэвис, не поднимая головы. — Конечно, я люблю тебя, мальчик мой. Именно поэтому… — Именно поэтому ты обращаешься со мной, как с рабом. Ты ничего не знаешь обо мне, ты никогда даже не пытался узнать и понять меня; только приказывал. Ты говоришь, Бог любит меня… Но ты сам говорил, что… — он осекся, нервно облизал губы. — Мужчины, которые любят других мужчин… Противны Богу… — Что ты хочешь этим сказать? — голос отца заледенел, зазвенел сталью. — Я ничего не хочу тебе сказать, — оттолкнув потянувшуюся к нему руку, Трэвис выбежал из дома, на бегу подхватив в прихожей рюкзак. Возвращаться сюда он больше не собирался. Идти в школу Трэвис не собирался тоже, но ноги сами понесли его по привычному утреннему маршруту, и он опомнился лишь, когда до боли знакомое здание замаячило уже совсем близко. Выругавшись, он свернул в сторону, прикидывая, куда можно пойти, чтобы не попасться на глаза никому из знакомых. В маленьком городке, где все всех знают, это весьма непросто. Он остановился на мосту, переброшенном через небольшую грязную речушку, облокотился на перила и посмотрел вниз. Движение воды гипнотизировало, и он уставился куда-то сквозь небольшие волны, практически не видя ни самой реки, ни плывущего по ней мусора. Недавний эпизод снова и снова прокручивался в мозгу, и на глаза сами собой навернулись слезы от осознания, в какую большую задницу скатилась его жизнь, и от жалости к себе: к тому себе, с кем все это происходит, а еще больше — к тому себе, который вскоре будет мертв и так и не узнает другой жизни. Упоение мыслями о смерти уже почти прошло, и вместо него осталась лишь решимость: чем быть проклятым Богом и постоянно жить в тени отца, в страхе перед ним, лучше умереть. Поставив ноги на кованые завитки, Трэвис перевесился через перила, не отводя затуманенных слезами глаз от волн. Может быть, закончить все здесь и сейчас? Речка неглубокая, но на подростка уж явно хватит, чтобы утопиться… — Трэвис? Что ты тут делаешь? Вздрогнув, он соскочил обратно на мост и торопливо вытер глаза рукавом куртки. — Ничего. Просто стою, — он машинально шмыгнул носом и добавил, прежде, чем понял, что сам себя этим выдает. — И я не плакал. — Угу, — понятливо согласился Салли, незаметно разглядывая еще не полностью исчезнувший с его щеки след от удара и покрасневшие глаза. — Но если ты и дальше будешь здесь стоять, то опоздаешь на урок. Может, пойдем? — Нет, — Трэвис снова отвернулся к реке. — Не расскажешь, что случилось? — Нет, — повторил блондин, но, под внимательным взглядом голубых глаз, не выдержал. — Какого хрена, Фишер? Почему ты всякий раз оказываешься рядом, когда я… Когда мне нужно побыть одному? Тебе так хочется видеть мою слабость? Наслаждаешься этим? — он понимал, что его заносит, но остановиться не мог. Салли, однако, отреагировал не так, как он ожидал. — Люди плачут, когда им плохо. Когда им грустно, больно, страшно, одиноко. Это не значит быть слабым, это значит быть живым. — Скажи это моему отцу. — Он… Ты поссорился с ним? Трэвис горько хохотнул: — Назовем это так. — Я могу чем-нибудь помочь? — Да что ты за гребаная мать Тереза?! — снова сорвался Фелпс. — Почему ты все время пытаешься помочь? У тебя что, мания такая? Мне не нужна помощь! Мне ничего не нужно! И никто не нужен! Что мне сделать, чтобы ты оставил меня в покое, врезать тебе?! — Если тебе от этого станет легче… — вздохнул Сал. — Совсем больной, — нахмурился Трэвис, не спеша, впрочем, осуществлять свою угрозу. — Слушай, иди… в школу. На урок опоздаешь. И, кстати, где твоя носатая «вторая половинка», Джонсон? — он только теперь осознал, насколько привык видеть Ларри и Салли вместе. — У него тут есть дело… — покосился через плечо Фишер, но Ларри, легок на помине, уже бежал к ним, размахивая каким-то небольшим предметом. — Достал! Здесь только новинки, которые мы еще не слышали! — Джонсон гордо предъявил свою добычу — аудиокассету. — Круто, — одобрил Сал. — Слушай, прикроешь меня в школе? Я останусь с Трэвисом. Наболтай там, что я заболел, отравился или еще что-нибудь… — и, видя, как нахмурился друг, переводя взгляд с него на потерявшего дар речи от такого поворота Фелпса и обратно, добавил в голос убеждения. — Это действительно важно; ты же знаешь, просто так я прогуливать не стал бы. — Ладно, — вздохнул Ларри, засовывая руки в карманы. — Буду в красках живописать, как ты все утро обнимался с унитазом, авось, прокатит. Куда вы пойдете? Салли посмотрел на Трэвиса, тот нехотя пожал плечами, и голубоволосый повторил его жест. — Я так понял, вам надо потрепаться? Тогда… Отведи его в наше место, — решился Джонсон. — Уверен? — несмотря на крайнюю невыразительность протеза, было ясно, что Сал сильно удивлен. — Это самое надежное убежище. Но, — Ларри повернулся к Трэвису с угрожающим видом. — Если когда-нибудь заявишься туда без нашего ведома или кому-то расскажешь — пожалеешь. Фелпс снова пожал плечами, демонстрируя пренебрежение, хотя ему стало любопытно, о каком месте идет речь. — Бля, я сейчас опоздаю, — спохватился Джонсон. — Удачи, Сал, что бы ты ни задумал. Пока! Металлист убежал, и только тогда Трэвис «ожил». — Какого хрена?! С чего ты вообще взял, что я куда-то с тобой пойду? — Тебе все равно некуда больше идти, разве не так? Не беспокойся, я не собираюсь на тебя давить. Не захочешь разговаривать — не надо, будем молчать. Всегда мечтал прогулять школу в интересной компании, — усмехнулся Фишер так, что было не понятно, всерьез он это говорит или шутит. Трэвис скорчил недовольную физиономию, но, когда Салли, махнув ему рукой, развернулся и пошел обратно к дому, послушно поплелся за ним. В конце концов, идти ему было действительно некуда, и он все еще не чувствовал себя готовым осуществить то, что задумал, убегая от отца. — Ну, вот, это наша «крепость». Этот дом построил папа Ларри. А потом он пригласил сюда меня, когда мы стали друзьями. Фелпс с демонстративно равнодушным видом осмотрел домик на дереве, хотя в душе всколыхнулось восхищение и зависть. Когда-то у него тоже было нечто подобное, только не так основательно отстроенное. Отец разобрал тот дом, когда решил, что сыну более чем достаточно собственной комнаты, а наличие места, выходящего из-под родительского контроля, будет ему во вред. Представив, как было бы здорово, если бы он до сих пор мог прятаться от отца, просто взобравшись на дерево, Трэвис тяжело вздохнул. — Устраивайся, где удобно, — тем временем, продолжал голубоволосый, бросив рюкзак на пол и начиная шуршать по полкам и углам. — Хм, я уверен, что где-то здесь была еда… Потоптавшись на месте, Трэвис не придумал ничего лучше, чем сесть там же, где стоял. Салли, выудив из сундука открытую пачку крекеров и банку газировки, поставил это перед блондином и последовал его примеру, плюхнувшись на пол возле своего рюкзака. — Я не голоден, — Фелпс отодвинул угощение. — Еще проголодаешься, — дернул плечом Фишер, вытряхивая из рюкзака тетради. — Слушай, мы, конечно, прогуливаем, но домашка от этого не отменяется, все равно проверять потом будут, а я не доделал… Так что я займусь химией, пока мне не стало совсем влом это делать, а ты не стесняйся: можешь здесь все осмотреть, а если что-то понадобится — скажи мне. Трэвис побормотал что-то неразборчивое, но Салли не стал переспрашивать, уже уткнувшись в учебник. Пару минут понаблюдав за ним, Трэвис, следуя совету, начал осматриваться: сидеть просто так, в молчании, было как-то неловко, так что ему нужна была хоть какая-то деятельность. Обнаружив, что с одного места рассмотреть всю обстановку маленького, вроде бы, домика, никак не получается, он встал и начал бродить вдоль стен. Здесь была куча хлама, наверняка никому уже не нужного, но почему-то не выглядящего заброшенным: с холстов в углу явно стирали пыль, какими-то вещами еще пользовались, хотя многие из них были не слишком целыми… Пастор Фелпс ни за что не потерпел бы такого в своем доме; все сломанное незамедлительно отправлялось на свалку, все ненужное — уходило на благотворительность. Однако Трэвис почувствовал, что тут, среди хлама, ему намного уютнее, чем дома, где наводила порядок железная рука отца. Побродив еще немного, он вернулся к Салли, который, сумрачно уставившись в тетрадь, ожесточенно чесал затылок кончиком ручки. — Блин, ерунда какая-то получается! — пожаловался Сал, заметив, что блондин на него смотрит. — По условиям задачи, здесь должна быть реакция горения, а у меня выходит почему-то окисление. — Дай, посмотрю, — неожиданно для себя самого, заинтересовался Трэвис, опускаясь рядом на колени и заглядывая ему через плечо. — Хм… А, ну так все правильно, ты вот здесь не тот элемент вписал. — Так он же… — В таблицу, в таблицу смотри, чудила! — почти перегнувшись через Салли, парень потыкал пальцем в учебник. — Ну, видишь? Поэтому и ерунда получается! — Ох, и правда. Спасибо! Обрадованный, Салли принялся переписывать задачу, а Трэвис, только теперь осознав, что буквально прижимается к нему, шарахнулся в сторону и поспешно отвернулся, делая вид, что его ужасно заинтересовал старый плакат. Щеки уже пошли алыми пятнами, что при светлых волосах должно было сразу бросаться в глаза, и он очень надеялся, что Фишер увлечется своей химией и не станет смотреть на него. Трэвис сжал руки в кулаки, пытаясь заставить себя успокоиться: он не должен так реагировать, не должен! Если у тебя начинает бешено колотиться сердце от того, что ты прикоснулся к другому парню, ты — неправильный, ты отвержен Богом и людьми. Таких, неправильных, не должно быть. Салли наблюдал за блондином краем глаза, насколько позволял протез. Он уже понял, что напрямую, расспросами, не заставит его раскрыться, и сменил тактику, решив вести себя так, будто они просто прогуливают учебу, чтобы позависать вместе подальше от взрослых. Сал был уверен: Трэвису нужно выговориться, рассказать кому-то обо всем, что его беспокоит. Дело явно было не только в деспотичном отце. И, если честно, без Ларри он бы ни за что не догадался, в каком направлении нужно искать проблему. Это друг рассказал ему, что Трэвис носил с собой старый рисунок, на котором изображен он, Салли. И тогда уже, по ассоциации, ему вспомнилась другая смятая бумажка, связанная с Фелпсом: выброшенная мимо урны записка, которую он когда-то из любопытства прочитал. Сложить два и два было просто — записка адресовалась тому, чей портрет Трэвис уже полгода таскает в кармане. Что делать с таким откровением, Салли не знал, поэтому решил действовать по обстоятельствам. Ларри он о записке не рассказывал, справедливо полагая, что это не его тайна, но тот, похоже, и сам о чем-то догадался, раз предложил привести Трэвиса в дом на дереве, бывший, вообще-то, тоже тайной, известной немногим. Похоже, Ларри все-таки проникся сочувствием к, теперь уже бывшему, недругу, раз решился поделиться с ним тем, что имеет для него самого такое большое значение. И это только укрепляло Салли в желании помочь Трэвису — хоть как-нибудь. Никакого разговора по душам, впрочем, так и не состоялось. Единственным достижением можно было считать то, что ершистый блондин все-таки расслабился и начал вести себя достаточно дружелюбно, причем не только с Салли, но и с Ларри, когда тот вернулся из школы и первым делом примчался к дому на дереве, чтобы убедиться, что все в порядке. — Как видишь, я его не съел, — ехидно хмыкнул Трэвис, сразу заметив изучающий взгляд Джонсона, пытающегося по каким-то признакам определить, что происходило в его отсутствие. — Слушай, мой… В школу не приходил? — сразу продолжил он, быстро посерьезнев. — Неа… По крайней мере, я его не видел, — честно ответил Ларри. — Эй, вы тут с голода не помираете, кстати? Можем пойти ко мне, мама всех накормит. Голубые хвостики отрицательно закачались в такт с блондинистой челкой. — Еда у нас была, — пояснил Фелпс и неожиданно улыбнулся. — Кстати, он всегда так забавно ест? Сал возмущенно фыркнул. При друге он мог приподнять протез, чтобы не мешал, но при Трэвисе он этого делать не стал — только расстегнул нижние ремни. Быстро исчезающие под протезом крекеры и доносящееся оттуда хрумканье — это, пожалуй, действительно забавно. — Часто, — не стал вдаваться в подробности Ларри, но тоже улыбнулся, догадавшись, что Фелпс имеет в виду, и вспомнив, как это выглядит. — Эй, я, вообще-то, здесь! — на самом деле возмущение Салли было, конечно, наигранным. — Ну, извини, — привычным жестом взъерошил ему хвостики Джонсон. — Но ты, и правда, иногда похож на милого маленького хомячка! Трэвис закашлялся: в его сознании столкнулись две мысли, одна из которых была о том, что эти двое слишком близки, а вторая содержала изображение хомячка в протезе и с голубыми хвостиками. — Ты в порядке? — обеспокоился «хомячок». Блондин не выдержал и заржал в голос. Это был первый за очень долгое время раз, когда он по-настоящему смеялся. — Жить будет, — констатировал Ларри, с удивлением понимая, что Фелпс, оказывается, может быть вполне неплохим парнем, если перестанет вести себя как заносчивый засранец. Трэвис продолжал хохотать, не слыша его. С перспективами на жизнь он бы вряд ли согласился, однако в этот момент она казалась не настолько отвратной штукой. Они провели втроем весь остаток дня — за болтовней, домашними заданиями, играми и блаженным ничегонеделанием. Трэвис признался, что от «Смысловой Фальсификации» у него уши вянут, но тут же, смущаясь, пояснил, что дело в том, что ему пытались дать классическое музыкальное образование, а к такой музыке он просто не привык. Сал тут же сбегал за своей гитарой, и до вечера парни поочередно мучали многострадальный инструмент: Ларри, жалуясь на отсутствие усилителя, пытался играть в акустике песни любимой группы, а блондин, при поддержке Салли, вспоминал уроки музыки и вполне сносно играл что-то меланхолично-романтичное. Прекратила их концерт Лиза, решившая напомнить, что школу на завтра никто не отменял, а посему пора бы расходиться. Трэвис, к тому времени окончательно освоившийся в компании и развеселившийся, при этих словах сразу погрустнел. — Можешь переночевать у меня, если хочешь; кажется, при переезде мы захватили лишний матрас, — предложил заметивший выражение его лица Сал. В первую секунду в глазах Фелпса вспыхнула надежда… Которая сразу сменилась чуть ли не ужасом. — Нет-нет, не хочу тебя стеснять, — замотал головой блондин, краснея. — У меня тоже найдется место, — попытался помочь Джонсон. — Нет, ребята… Спасибо вам… — окончательно смутился Трэвис. — Но я, правда, не думаю… — Ты ведь не пойдешь домой, — полуутвердительно произнес Салли. — Собираешься ночевать на улице? — Да хрен с ним, — махнул рукой Ларри. — Раз он такой воспитанный и не хочет нас стеснять… — он ухмыльнулся. — Пусть остается здесь. Сал, тащи свой лишний матрас, а я сгоняю за одеялом и подушкой. Трэвис почувствовал, как к глазам опять подступают слезы, и сердито замотал головой. На него уже не смотрели: друзья быстро спустились с дерева и наперегонки побежали к «Апартаментам». Еще полчаса они посвятили обустройству «гнезда» для Трэвиса — не без приключений. Сал чуть не загремел с дерева, пытаясь втащить наверх матрас, а Ларри зацепился одеялом за ветку и долго не мог отцепиться, складывая замысловатые нецензурные конструкции. Наконец, со всеми неурядицами было покончено, и они, пожелав Трэвису спокойной ночи и пообещав разбудить его утром, собрались уходить. Когда голубоволосая макушка скрылась внизу, Трэвис неуверенно кашлянул, привлекая внимание Ларри. — Слушай, я… Ну, хочу извиниться. За то, как себя вел. Я уже говорил это Салли… Мне жаль, что я постоянно нападал на вас. Вы — крутые ребята, правда. И… Мне понравилось с вами общаться. Я надеюсь… что мы больше не будем врагами. Простишь меня? — он протянул ладонь, глядя на парня с надеждой. — Знаешь, я всегда считал тебя редкостным засранцем… Но Сал был прав: на самом деле ты куда лучше, чем кажешься. Думаю, мы поладим, — Ларри крепко пожал протянутую руку. — Он удивительный, — тихо вздохнул Фелпс. — Ты не представляешь, насколько. Оставшись один, Трэвис еще какое-то время бродил по домику и даже пытался что-то читать в свете фонарика, который ему оставили. Потянулся к забытой Салли гитаре, но отдернул руку, так и не коснувшись. Высунулся в окно, чтобы посмотреть на небо, однако оно было сплошным полотном мрака без единой звездочки: похоже, собирался дождь. Помаявшись так, он, наконец, лег. Завернулся в одеяло, закрыл глаза и начал вспоминать события дня, намеренно пропуская разговор с отцом и уход из дома. Хотелось думать только о хорошем. О том, что он целый день общался с Салли, и не нужно было притворяться и изображать неприязнь. О том, как Салли потянул его за рукав и подвел к окну, чтобы показать птичье гнездо на одной из веток — оно все еще где-то там, в темноте, и в нем сейчас наверняка дремлет та пара серо-бурых пичуг, которую они видели. О том, как Ларри хлопнул его по спине, смеясь над шуткой, и этот жест оказался таким непривычным, что Трэвис совершенно растерялся и просто сидел с глупым лицом, а Джонсон хохотал уже над его реакцией — совершенно не обидно, по-дружески. О том, с каким сосредоточенным видом Салли переплетает растрепавшиеся хвостики — будто это какое-то ритуальное действие. О том, что голубые волосы пахнут ментоловым шампунем и чем-то еще, названия чему так и не нашлось. О том, что… Трэвис услышал в тишине всхлип, и только тогда понял, что плачет. Подушка под щекой уже намокла, а слезы все лились, не собираясь останавливаться. Все это — не для него. В какой-нибудь другой жизни эти двое могли бы быть его друзьями, и он каждый день проводил бы с ними в доме на дереве, смеясь и дурачась, обсуждая важные вещи, чувствуя себя НЕ ЛИШНИМ… В другой жизни он бы мог быть достаточно смелым, чтобы признаться в своих чувствах, и, вероятно, даже нашел бы в себе силы пережить отказ и постараться сохранить дружбу. В совсем уж замечательной другой жизни он бы услышал ответное признание и счастливо рассмеялся, заключая в объятия голубоволосое чудо. В другой жизни он мог бы стать совсем другим человеком, который не боится быть собой, не боится осуждения, не боится идти своим путем. В другой жизни он бы сумел отстоять перед отцом право на собственное мнение. В другой жизни отец не стремился бы сделать из него безвольную марионетку и до мелочей подчинить его жизнь своим правилам. В другой жизни он был бы нужен и любим… Но у него есть только эта жизнь. Пустая, никчемная, полная боли и лжи. Снаружи зарядил дождь. Налетевший ветер пробрал могильным холодом, несмотря на одеяло. Сверкнула, ослепляя, молния, а последовавший за ней раскат грома заставил зажать уши и сжаться в комок. В детстве Трэвис боялся грозы, считая ее проявлением божьего гнева. Этот страх давно прошел, однако в подобные грозовые ночи ему по-прежнему было не по себе. Свернувшись клубком под одеялом, накрыв голову подушкой, он глотал слезы и чувствовал, как заходится бешеным барабанным боем сердце. Он бежал из Ада, но Ад пришел за ним. Ад всегда с ним, в его голове, он никогда не сможет убежать по-настоящему. Так же, как не сможет убежать от отца, который уже завтра наверняка найдет его и заставит вернуться домой, чтобы подвергнуть очередному наказанию, а потом отправить в ссылку в какой-нибудь закрытый интернат, откуда он должен будет выйти тихим и послушным овощем, у которого в голове вместо мозгов — Библия. Если только… Если только будет, кого, впиваясь железной хваткой, тащить за руку в дом, давно переставший быть домом. Если будет, кого хлестать по спине и плечам тяжелым ремнем, оставляя на коже ярко-красные полосы. Если будет, на кого изливать свой «праведный гнев», который на самом деле — лишь поток обвинений и оскорблений. Рывком отбросив одеяло с подушкой далеко в сторону, Трэвис вскочил на ноги. Теперь он был готов. Домик скрипел и раскачивался под шквалом ветра. Частые вспышки молний делали почти ненужным фонарик, с помощью которого Трэвис пытался найти что-то, что способно послужить ему орудием. Он был согласен на что угодно: нож, веревка, крысиный яд… Теперь ему стал неважен способ. Главное ведь — результат. Но, как назло, ничего не находилось, и от этого он чувствовал себя еще более несчастным: подумать только, сколько возможностей покончить с жизнью окружало его постоянно, и вот теперь, когда он, наконец, решился, он не может ничего сделать. — Тебе смешно, да?! — крикнул Трэвис в пространство, обращаясь к тому, кого его с раннего детства приучали любить, бояться и любить, как отца. — Смеешься надо мной? Над моей никчемной жизнью? Смотрите, Трэвис такой неудачник, что даже не может покончить с собой! А вот хрен тебе! — схватив какую-то банку, по счастью, пустую, он изо всех сил швырнул ее об пол. — Я выхожу из игры! Попаду в Ад, да? Ну и пусть! Пусть мой папочка удавится, узнав, что его сын — гомик и самоубийца! Пусть его удар хватит! А я наконец-то буду свободен! Схватив с пола один из осколков разбившейся банки, он дернул вверх рукав и занес острое стекло над запястьем… Но в лицо ударил яркий свет, и Трэвис выронил осколок, закрывая глаза руками. — Ох, прости, — луч фонаря сместился в сторону, освещая учиненный погром. — Трэвис? Что произошло? Блондин медленно опустился на колени, все еще не убирая рук от лица. — И послал Господь ангела, — произнес он и истерически рассмеялся. — Трэвис? — Салли, а это был именно он, сделал шаг вперед, но был остановлен резким взмахом руки. — Не подходи! Почему ты такой, Салли-кромсали? Почему каждый раз появляешься в самый неподходящий момент? Явись ты на пару минут позже, и все уже было бы кончено… — Значит, я пришел вовремя. — Нет! Ты не понимаешь! Я не могу, не могу так больше! С меня хватит этой жизни, всего этого дерьма, всего… Хватит! — Трэвису казалось, что он кричит, но на самом деле он лишь глухо скулил. Сал медленно приблизился, пинком смел в сторону осколки и, встав на колени, осторожно попытался отвести руки блондина от лица. Фелпс в ответ лишь сильнее прижал ладони к глазам и замотал головой. — Трэвис, посмотри на меня, пожалуйста. — Оставь меня в покое! Найди кого-нибудь другого, о ком будешь заботиться… Кто будет за это благодарен, а не… Просто оставь меня в покое и дай сдохнуть! Салли отпустил его запястья и встал. Трэвис услышал, как он отходит в сторону; тихо тренькнули струны гитары, а потом Салли вернулся и сел рядом. Некоторое время он просто сидел и молчал, и Фелпс боролся с чувством покоя, исходящим от этого парня, не желая поддаваться. А потом Салли начал играть. И петь. I feel for you but when did you believe you were alone? You say that spiders crawled inside and made themselves a home Where light once was. Petrified of who you are and who you have become, You will hide from everyone, denying you need someone To exterminate your bones. Friend, please remove your hands from Over your eyes for me. I know you want to leave, but Friend, please don't take your life away from me. Трэвис еще не слышал, чтобы Салли пел. Это Ларри охотно и громко вопил строчки из любимых песен, а вот Сал всегда отмалчивался, лишь встряхивая хвостиками в такт. Скорее всего, стеснялся: протез приглушал голос, искажая звучание, и этот вокал был крайне далек от идеала. Но сейчас Трэвис сидел, действительно, окаменев, прислушиваясь к песне, и был потрясен тем, что слышал. Living like a ghost, you walk by everyone you know. You say that you're fine, but you have lost your sway and glow. So I stopped by to let you know: Friend, please remove your hands from Over your eyes for me. I know you want to leave, but Friend, please don't take your life away from me. Would you let me know your plans tonight? 'Cause I just won't let go 'til we both see the light. And I have nothing else left to say, But I will listen to you all day. Yes, I will. Слезы снова лились неостановимым потоком, и Трэвис отчаянно утирал их рукавами, стараясь при этом не пропустить ни слова. Каким-то образом Сал нашел именно то, что он хотел услышать, и, хотя это была всего лишь песня незнакомой Фелпсу группы, ему казалось, что все это было написано специально для него. Friend, please remove your hands from Over your eyes for me. I know you want to leave, but Friend, please don't take your life away from me.* Последние строки Салли пропел тихо, повернувшись к нему и глядя, как загипнотизированный песней Трэвис медленно опускает руки, чтобы взглянуть в ответ ошеломленным взглядом. Гитара умолкла, и повисла тишина… Которую нарушил очередной раскат грома. Трэвис от неожиданности дернулся всем телом, а в следующий момент оказался в объятиях голубоволосого, так и не сообразив, кто из них первым протянул руки. — Боишься грозы? — Нет!.. В детстве боялся, — признался Фелпс, чувствуя, что уже слишком устал постоянно что-то скрывать и выкручиваться. Сал понимающе кивнул, но больше ничего не сказал — только на удивление естественным жестом провел ладонью по его волосам. Трэвис замер, уткнувшись носом в черную толстовку. Нужно было уже отстраниться, сказать что-то ехидное, ядовито-злое — как обычно… Но он не мог. Казалось, что, стоит отпустить Салли, и Ад, отступивший с появлением парня, сразу же вернется. И больше уже никто и ничто не защитит от этого. Поэтому он продолжал сидеть на полу, зажмурившись, вдыхая ментоловый запах от в кои-то веки не завязанных в хвостики волос, ощущая уверенные и теплые объятия, и надеясь, что не выдаст себя стуком сердца, снова пустившегося в галоп от всего этого. А потом Трэвис начал рассказывать. Не открывая глаз, монотонно и почти равнодушно, он говорил обо всем, что стало причиной его желания уйти из жизни. Вел Салли, как Вергилий, по своему Аду. Сил уже не осталось, чтобы заново переживать все воспоминания, и они словно бы начинали отдаляться, уходить в прошлое, где и должны были остаться уже давно. Ад отступал все дальше, сдавал позиции — всего лишь из-за того, что рядом с Трэвисом был тот, кто внимательно слушал каждое слово и по-настоящему сочувствовал ему, не пытаясь в чем-то обвинить или выставить его проблемы мелкими и незначительными. Трэвис рассказывал об отце, о его методах воспитания, о его вере в собственную веру, о том, как разрывался между страхом перед этим человеком и любовью к нему, пока не остался только страх. Рассказывал о том, что в младших классах был предметом насмешек и издевательств, и не мог за себя постоять — ведь Библия велит подставить щеку для удара, а не отвечать таким же ударом. О том, как отец вышвырнул на улицу котенка, которого он подобрал зимой: маленький Трэвис прорыдал всю ночь напролет, беспокоясь о судьбе зверька и не понимая, почему доброта и милосердие, проповедуемые отцом, не распространяются даже на безгрешное животное. О том, как мечтал о встрече с ангелами, которые объяснили бы отцу, что он не делал ничего плохого — ангелы ведь не могут лгать, и им отец наверняка поверил бы, если уж не верит ему — и о том, как позже стал мечтать, чтобы эти ангелы забрали его самого куда-нибудь, где на него не будут кричать: о смерти он тогда, конечно, не думал; это были просто мечты о месте, где он мог бы укрыться. Рассказывал о своем домике на дереве и о постоянных обысках в комнате, когда, придя домой, мог обнаружить пропажу половины своих вещей, в том числе самых любимых, просто потому, что отец решил, что ему они не нужны: его мнение никогда не имело значения. Рассказывал о том, как смирился с мыслью: он — плохой, что бы он ни делал. О том, что после этого жить стало значительно проще, хотя бы в школе; ведь, если ты плохой, ты можешь отвечать ударом на удар… или бить первым. О том, как научился хитрить и изворачиваться, скрывая правду даже на исповеди. О том, что решил добиться одобрения отца назло ему, ведь для этого человека он всегда был недостаточно хорош. О том, как боится однажды понять, что за всю жизнь не совершил ни одного самостоятельного поступка, будучи всего лишь марионеткой в руках отца… или, еще хуже — что все его поступки лишь делают его похожим на отца, делают копией того, от чьей власти он так хочет избавиться. Трэвис рассказывал обо всем. А Салли слушал. — Я не могу вернуться домой. После того, что я сказал… Не хочу даже думать, что он может сделать со мной за это, — блондин покачал головой, с неохотой отстраняясь от уютного плеча. — Ты думаешь, умереть — проще? Ты ведь совсем не смерти хочешь, Трэвис. Поверь, проблемы можно решить иначе. Может быть, я мог бы поговорить с твоим отцом… — Нет! Если он только узнает, что я общаюсь с тобой… В смысле… Это я знаю, что ты нормальный парень, и то я столько времени вел себя с тобой как настоящий засранец… — А, — понимающе хмыкнул Сал. — Он первым делом решит, что я гей, а заодно какой-нибудь бандит и сектант. Ну, если он хотя бы даст мне шанс объяснить… — Не надо, — тихо попросил Трэвис. — Не хочу, чтобы он тебя оскорблял. — Да брось, что нового я услышу? — скептическое фырканье — Мне жаль… — Ох, Трэвис, я не тебя имел в виду! Перестань себя винить за то, что между нами было недопонимание. Сейчас мы ведь друзья? Вот и не беспокойся об этом. Для меня гораздо важнее то, каким я знаю тебя сейчас, чем-то, что было когда-то. — Ты еще не все обо мне знаешь, — нахмурился Фелпс, чувствуя, что краснеет сильнее, чем прежде. Одну вещь он все-таки не рассказал: с какими словами уходил из дома, и что в действительности чувствует к Салли. Понимал, что, если хочет признаться, нужно делать это сейчас; просто продолжать говорить, не останавливаясь, чтобы нужные слова сами собой соскочили с языка. Но не мог решиться. Иногда умереть — действительно проще, чем открыться перед кем-то. — Мне не обязательно знать все. Я знаю, что ты — хороший человек, у которого проблемы. И еще я знаю, что не собираюсь присутствовать на твоих похоронах, так что их придется отложить лет этак на сто. — Вот какого хрена ты такой, Салли-кромсали? — вздохнул Трэвис. — Какой? — Хороший. Слишком. Салли пожал плечами. — Мне так не кажется. Я просто стараюсь делать, что могу. — Ради чего? Тебе ведь не нужно ничье одобрение, или что-то в этом духе… — А разве нужно быть хорошим ради чего-то? Ради одобрения и похвалы… Разве тебе самому не хочется помогать тем, кто в этом нуждается? И разве тебе не становится лучше, когда помочь действительно удалось? Не становится радостнее, когда рядом обрадуется печальный человек? — Никогда не задумывался об этом, — даже немного удивился Фелпс. — Когда ты подобрал котенка, ты ведь не думал о том, что отец тебя за это похвалит. Ты думал о том, чтобы помочь котенку. — Но ничего из этого не получилось, — снова погрустнел Трэвис. — По крайней мере, ты пытался, — утешил его Сал. — Попытаться сделать что-то — уже гораздо лучше, чем не делать ничего. — Наверное… — блондин задумался, нахмурившись, а затем внезапно улыбнулся. — Знаешь, а ты прав. Все это время я просто ничего не делал, даже не пытался… Просто смирился с тем, что мне бесполезно тягаться с отцом. Заранее был готов проиграть. И даже сейчас — я не стал бороться, я просто убежал… Но есть вещи, которые я действительно мог бы попытаться сделать, теперь я это понимаю. — Эй, надеюсь, это не противозаконно, — немного неуверенно попытался пошутить голубоволосый. — Не беспокойся, — улыбка Трэвиса стала только шире. — Все более чем законно. — Ну… Что ж, похоже, у тебя появился какой-то план. И ты больше не собираешься делать глупостей. Это радует. — Да уж… Спасибо, Сал. Правда, спасибо. Если бы не ты… — Просто помни, что ты всегда можешь рассчитывать на меня. Слушай, давай переберемся в «Апартаменты» и ты все-таки проведешь остаток ночи в нормальных условиях. Гроза, вроде бы, закончилась, но дождь и ветер явно не собираются стихать. Я, собственно, и пришел, чтобы это предложить… Трэвис быстро сопоставил все «за» и «против», и кивнул. Завтра ему понадобятся все силы. — Согласен. Салли, я… — он осекся. — Мм? «Я люблю тебя». — Я очень тебе благодарен. Ты потрясающий человек, и я счастлив, что мы стали друзьями.

***

Остаток ночи Фелпс провел хоть в тепле и уюте, но в размышлениях, не дающих спокойно уснуть. Сал, в свою очередь, наблюдал за тем, как он притворяется спящим, и пытался понять, действительно ли сделал все, что мог, или же было что-то еще. Не выспался в ту ночь в итоге никто — даже Ларри, которого тоже разбудила гроза. Он собирался сбегать к дому на дереве и попытаться убедить Трэвиса, что от простуды жизнь лучше не станет; даже уже оделся и вышел на улицу, борясь со старым зонтом и ветром, пытающимся доломать и без того не слишком целую конструкцию из погнутых спиц… Но увидел Салли, бегущего в том же направлении и не заметившего его за стеной дождя, и вернулся домой. Взаимоотношения Фишера и Фелпса были такой сложной штукой, что лезть в них и усложнять еще больше — себе дороже. Не то чтобы его совсем не беспокоила явно радужных оттенков симпатия якобы гомофоба Трэвиса к Салли, как и ничем не обоснованная забота последнего по отношению к блондину… Просто, отойдя от первого порыва накостылять уже бывшему врагу по шее, Джонсон мудро рассудил, что Сал как-нибудь сам разберется с этим. Впрочем, мудрость не помешала ему подняться в квартиру Фишеров ни свет ни заря, чтобы лицезреть там сонную физиономию Трэвиса и привычно невыразительный протез лучшего друга — под протезом, впрочем, зевающего так душераздирающе, что и протез казался невыспавшимся. Чтобы не беспокоить ни отца Салли, ни маму Ларри, завтрак готовили сами, в шесть рук, набрав продуктов из двух холодильников и стараясь при этом не шуметь. Получилось на удивление хорошо — и приготовить, и никого не разбудить. Ларри украдкой наблюдал за обоими парнями, но так и не смог понять, что происходило ночью; только отметил, что Трэвис, в одной из бесформенных футболок Салли и с растрепанными волосами, стал выглядеть совершенно непохожим на того прилизанного засранца, который донимал их долгое время, да и ведет себя соответственно внешнему виду. Отметил он еще и то, что руки блондина покрыты синяками и порезами — и сразу отвел взгляд, делая вид, будто не обратил на это внимания. А после завтрака Трэвис переоделся, причесался — и снова стал выглядеть, как раньше, даже хмуриться начал так же. Этот хмурый тип довольно холодно распрощался с друзьями, словно и не он недавно зажимал рот обеими руками, чтобы не заржать в голос после рассказа Ларри о курьезе на одном из концертов любимой группы. И только перед уходом порывисто обнял Салли, практически сразу отпустив, а потом еще хлопнул по плечу Ларри — и сразу же ретировался за порог, только его и видели. — Он ведь будет в порядке? — неуверенно спросил Джонсон, когда дверь захлопнулась. — Знаешь, я уже тоже начал переживать за этого парня. — Думаю, да. По крайней мере, теперь он настроен на борьбу… Мне было бы спокойнее, если бы я мог помочь и в этом, но, пожалуй, он прав: я бы сделал только хуже. Ларри неопределенно хмыкнул, не понимая, как этот человек может сделать что-то хуже, но продолжать не стал. Он во всей этой истории явно был за кадром.

***

Суть плана Трэвиса стала ясна позже, когда он сообщил Салли, что в следующем году будет учиться в другой школе. — Все-таки не удалось?.. — огорчился голубоволосый. — Да нет! Все как раз отлично получилось! Да, это будет школа-интернат, только вот выбирал ее не отец, а я. Там он меня точно не достанет и не сможет навязывать свои решения. — О, ну, тогда… Поздравляю? — Спасибо, Сал. Это все — благодаря тебе. — Значит, в следующем году мы уже не увидимся? — Ну, есть ведь еще каникулы. Я не планирую возвращаться домой на это время, но буду рад повидаться с вами. — Надеюсь, в новой школе у тебя все будет хорошо. Но, если вдруг что… — Ты первый узнаешь, если что-то пойдет не так, — улыбнулся Трэвис. — Но, думаю, больше проблем не будет. Осталось отучиться совсем немного, а потом — совершеннолетие и свобода! Кстати, когда этот дивный момент настанет, я хотел бы сказать тебе кое-что, так что я в любом случае не собираюсь терять тебя из вида. — Почему не сейчас? — Так нужно, — блондин подмигнул, напуская на себя таинственный вид, но тут же спохватился. — Ладно, мне уже пора бежать. Бывай! Салли проводил его задумчивым взглядом, снова отмечая изменения, на сей раз — в лучшую сторону: хоть Трэвис и старался, по привычке, выглядеть «парнем, с которым лучше не связываться», но от депрессивности не осталось и следа, как и от синяков и порезов на руках. Да и вообще, улыбающийся и подмигивающий Фелпс, беспечно болтающий с Салли-кромсали на виду у всех — явление, не так уж давно казавшееся невозможным. И Сал был очень рад, что жизнь нового друга стала налаживаться. Трэвис шагал легкой пружинистой походкой человека, у которого в кои-то веки все в порядке, и сам поражался тому, насколько все изменилось, стоило единожды решиться по-настоящему взять управление своей жизнью в свои руки. Отчасти это было похоже на то, как он чувствовал себя, когда его щитом были мысли о смерти — но тогда его окружала тьма, теперь же он чувствовал вокруг себя свет, тот самый, который, как думал, давно потерял навсегда. На самом деле, все было далеко не так безоблачно, как он старался показать, и проблем еще хватало, однако теперь Трэвис был уверен, что справится, и недоумевал, как ему вообще пришло в голову, что лучшим решением может быть смерть. Теперь он собирался жить, жить по-настоящему: научиться быть собой, научиться не бояться и не сдаваться. И однажды он, как и обещал, открыто глядя в голубые глаза, сможет сказать то, что все еще не решается произносить вслух.