You make me sick

— Я хочу тебя и ненавижу себя за это.

Утро для Джагхеда выдалось обыкновенно-паршивым, что не странно, так как в благоразумие собственной судьбы парень уже давно не верил. Отец не изменял своей традиции заявиться домой под утро в стельку, разбудив его ударом входной двери об стену и отборными матами в три этажа; соседка не упустила случая устроить скандал, жалуясь на громкую музыку вчерашним вечером; чертово старье, именуемое его байком, в который раз испытывало его нервы на прочность, не желая заводиться; и даже дворовой пес, прибившийся к его дому, решил дополнить имеющуюся картину, утащив в неизвестном направлении один из старых армейских сапогов, стоявших в гараже. А еще… …а еще ему снова приснилась эта невероятно бесящая, невыносимая и немного психованная, но в то же время жутко привлекательная новенькая. Новенькая — с отличными формами, с отсутствием тормозов в голове, с существующими собственными правилами и отсутствующими нормами морали; с острым языком и огромными глазищами. Которыми она так глубоко всматривалась ему в душу, наивно хлопая ресницами каждый раз, когда бесцеремонно занимала его место за последней партой, не позволяя себя сдвинуть с места и на миллиметр, вынуждая обреченно садиться впереди. И Джаг ведь прекрасно знал, что весь последующий урок она беззаботно и определенно нарочно будет пинать его стул своей ногой в тяжелом потрепанном ботинке; но почему-то вновь и вновь поддавался на ее уловки, позже обязательно мечтая придушить своими же руками. Сюрпризы этим днем в общем-то и не собирались заканчиваться, а все поступали и поступали, безумно «радуя» очередной пакостью издевающейся судьбы. Байк, естественно, заглох раза три по дороге к школе; дождь, конечно же, начался не вовремя, промочив его до нитки; и звонок успел прозвенеть еще пятнадцать минут назад, а его личное место на парковке, безусловно, оказалось занято. Занято другим черным байком, который выглядел весьма опрятнее его собственного раритета; и на топливном баке которого серой краской баллона выведена аккуратная буковка «Б». Кто бы сомневался в том, что добить его решила именно она? Именно чертова новенькая (а в том, что сам дьявол был ей за отца, — сомнения отсутствовали), именно чертова Бетти Купер! Парень окончательно поник, разозлено нахмурив густые брови и буравя взглядом гребанный мотоцикл блондинки. Мокрая холодная одежда на теле раздражала, отсутствие сигарет в пачке выводило из себя, а ее довольная ухмылка на сияющем радостью лице, выглядывающем из-за угла курилки, — вымораживала до невозможности! — Как же, черт возьми, ты меня бесишь, Купер! — его остервеневшее рычание только больше забавляло беснующуюся девчушку, и она снова заливисто смеялась, бросая бычок себе под ноги, топча грубыми берцами, довольно странно смотревшимися на худощавых бледных ногах. Которые, между прочим, вновь были обтянуты рваными колготками-сеткой и почти (не)прикрыты короткой кожаной юбчонкой. Джагхед в очередной раз вспыхнул злостью, до крови кусая щеки изнутри, умоляя себя сдержаться. Сдержаться и не придушить на месте эту настырную, любящую издеваться над ним блондинку (абсолютно не крашеную, а самую что ни на есть натуральную, между прочим). Которая, несомненно, не отстанет от его грешной душонки и еще не единожды припрется к нему в сновидения, нагло орудуя его сознанием. И чего уж скрывать — желанием тоже.

***

Джагхед не любил ввязываться в неприятности и предпочитал обходить их стороной, но это абсолютно его не спасало — неприятности находили его сами. И в этом-то в принципе ничего удивительного вновь-таки не было: его карма была той еще сукой, а Реджи был тем еще ублюдком, за что сейчас собственно и получил в нос от самого Змеиного Принца. И, несмотря на свои благие намерения, Джонсу все-таки прилетело больше, ведь Бульдоги ходили стаями, и стадный рефлекс у них всегда срабатывал на «ура!». Вот и приходилось теперь плеваться кровью в воняющем хлоркой туалете и надеяться на то, что ребро все-таки осталось целым. Иначе в истории его медицинской карты станет на один перелом больше (это, к слову, уже четвертый), а кошелек его станет гораздо тоньше, не внимая на то, что там и так перекати-поле гуляло и прекрасно себя чувствовало. В отличии от него. Все-таки глупо было начинать драку в одиночку, зная, что в итоге он не обойдется разбитым носом, а еще и обязательно получит в глаз и кулаком по челюсти. Но даже фингал размером с прожектор уже не так сильно расстраивал, ведь костяшки были сбиты не хуже, чем у самого Реджинальда. И тот наверняка надолго запомнит его правый коронный хук… … а сам Джагхед уж точно запомнит, что не стоит реабилитироваться после драки в общественном месте. Иначе можно попасть под прицел любопытных глазок, которые, прищурившись, осматривали его с головы до ног. И лучше бы ему по-хорошему было провалиться сквозь землю, исчезая из этого проклятого туалета, чем Купер вот так нагло усадила его на подоконник, стирая салфетками кровь с угрюмого смуглого лица. — Не дергайся, придурок! — раздраженный голос не удивил своей грубостью, а тонкие пальцы левой руки жестко вцепились в его плечо, желая удержать на месте. И он был готов поклясться, что от прикосновения ее холодных рук обязательно останется ожог. Его легкие вроде бы и не были задеты, но дышать почему-то стало гораздо труднее. И дело ведь совсем не в этой блондинке, джинсовый комбинезон на которой ничего и не скрывал за собой вовсе, а короткий топ очень уж неприлично выставлял напоказ пышную грудь. Которая вздымалась вверх от тяжелых вздохов в невероятно опасной близости от его лица. И теперь он и сам отчетливо чувствовал то, как что-то совершенно не вовремя поднялось, упираясь в грубую ткань его запачканных кровью штанов. А это, естественно, было абсолютно недопустимо. Тем более, когда сама она стояла так близко, что тепло ее тела пробивалось сквозь его футболку; терпкий запах вишневых сигарет все настырнее проникал в нос; а закушенная острыми зубками пухлая нижняя губка так манила к себе прикоснуться и попробовать на вкус, что пальцы буквально сводило судорогой. И это несомненно тоже была бы вишня. — Иди к черту, Купер! Я сам! А это, бесспорно, было глупо. Она уставилась на него до-невозможности-огромными и до-умопомрачения-голубыми глазищами, словно насквозь выжигая дыру в его теле, которое все еще (твою мать!) так же бурно реагировало на ее присутствие в этих общих десяти квадратных метрах. И если обычно его выводили из себя те чертята, которые плясали в бездонных океанах каждый раз, когда очередная ее шалость удалась, то сейчас этот настороженный и осторожный взгляд из-под полуопущенных ресниц и вовсе заставил все внутренности скрутиться в тугие узлы от непонятного чувства. — Да пошел ты! — прошипела она в сердцах, сжимая в кулачке окровавленную салфетку и рассерженно бросая ту на пол. — Мудак! — Хлипкая дверь громко хлопнула, грозясь сорваться с петель, и кусочки штукатурки все же осыпались на темный кафель так же, как и последние крупицы его самообладания. — Как же ты меня бесишь! — несомненно в отчаянии и несомненно так громко, чтобы эта несносная девчонка наверняка услышала. Услышала и наконец поняла то, как сильно ему мешает ее присутствие рядом (лишь потому, что не так близко, как хотелось бы). И Бетти абсолютно точно не обошел стороной его грозный посыл, так обидно (и уже совершенно не смешно и не весело) въедающийся в самое сердце. Гадкие слезы норовили показаться наружу, упрямо сдерживаемые из последних сил, рвущие цепи ее равнодушия; руки непроизвольно сжимались в кулачки, пытаясь придушить собственную злость; а черный маркер появился как никогда кстати, украшая дверцу его шкафчика размашистым девичьим почерком: «Говнюк!». И оказывается, что Джонсу тоже иногда могло быть стыдно (даже если сам в этом несомненно никогда никому не признается). А эта бесящая девчонка (сколько бы не пыталась скрыть) иногда тоже умела обижаться… Оказывается. Джагхед в очередной раз поблагодарил собственную судьбу хотя бы за то, что его не прикончила в этом сраном туалете кучка футболистов-имбецилов (ведь лучше быть раздавленным упавшим метеоритом, чем сдохнуть от руки Бульдога, согласитесь?); за то, что ребро все-таки, видимо, осталось целым; за то, что Купер все-таки не знала, из-за чего и была эта чертова драка. Зато Реджи теперь наверняка знал, что называть Бетти шлюшкой может быть вполне опасно; а сам Джонс в который раз понял — эта девушка уж точно не оставит его в покое.

***

Все в его окружении наверняка точно знали то, как Джагхед всем своим нутром ненавидел школьные танцы и являлся на них так же часто, как сама Шерил Блоссом просила прощения у тех, кого задело ее больное самолюбие и неприкрытое тщеславие (то бишь — абсолютно никогда). И нелюбовь Джонса к подобным мероприятиям была настолько невероятной, что уступала даже его ненависти к современным комедиям, растворимому кофе и вегетарианским бургерам. Но, несмотря на то, какое отвращение вызывала эта чертова вечеринка в честь Рождества в стенах Ривердейл Хай, раздраженный парень был в школьном спортивном зале тут как тут. И будь проклят Арчи Эндрюс, который почти насильно заставил его сюда явиться, чтобы хотя бы раз нормально повеселиться, и дело, естественно, было не в Купер, которая блистала на танцполе, привлекая внимание своими плавными движениями. На которой было опять-таки надето слишком короткое платье с вырезом до пупа, приоткрывающим вид на соблазнительную грудь и наталкивающим его фантазию показать все свои возможности. У которой в руке плескался бокал с какой-то зеленой жидкостью (и он мог поспорить на собственную почку, что это был вовсе не пунш, а запрещенный в школе алкоголь). И рядом с которой уже половину вечера терся какой-то раздражающий все его естество качок (читай — суицидник). Нервы Джонса в который раз напряглись до предела, так же, как и рука не впервой сжалась в кулак за прошедшие пару часов, и Арчи с опаской смотрел на своего друга, не понимая причины для такой видимой агрессии. А Джаг уж точно ее знал. И уж точно видел ту самую причину. Так нагло сейчас прижимающуюся к выпившей блондинке, которая расслабленно улыбалась во все тридцать два, доводя его до бешенства, и счет до десяти уже почти не помогал. Возможно, Боженька решил в кои-то веки сжалиться над этим пареньком (либо же дьявол вновь устроил свои бесовские игры), но зажигательная музыка на мгновение остановилась, и Бетти отпрянула от своего партнера, выискивая глазами стол с напитками (словно ей все еще было мало). Но колонки вновь разразились громкими звуками, и в этот раз зазвучала медленная композиция. Освещение сменилось, светоблики перестали остервенело бить в глаза, и танцплощадка поглотилась в романтическую тьму. Возможно, магнитные бури, бушующие этим днем, оказали свое влияние на Джагхеда, либо же лихой черт дернул его за ногу, но парень и сам не понял, в какой момент он ступил ей навстречу, преграждая дорогу. Купер явно не ожидала подобных действий, обеспокоенно взглянув на него своими испуганными глазищами и желая накричать, чтобы заставить уйти с пути, но в следующий момент лишь сдавленно охнула, абсолютно неожиданно оказавшись прижатой к его накачанной груди. — Я не хочу с тобой танцевать, идиот! — А я хочу, чтобы ты заткнулась. Он заставил себя (почти) дружелюбно улыбнуться, все так же не выпуская ее из невероятно цепкой хватки, лишающей возможности нормально дышать. Девчушка лишь раздраженно насупилась, сильнее впиваясь ногтями в его широкие плечи, желая проткнуть грубую кожу косухи и стереть эту ухмылку с его бесящего (хотя и невыносимо красивого) лица. Она разъяренно хмурилась, опаляя своим дыханием его шею (ведь была той еще коротышкой), желая не чувствовать приятного и соблазнительного запаха его одеколона; а он отчаянно заставлял себя не смотреть в открытый вырез ее декольте, ведь сдерживать свое возбуждение из последних сил и так было сложно. — Ты отвратительно танцуешь! — прошипела Купер, не забыв удостоить его надменной усмешкой, буквально впиваясь грозным демоническим взглядом в его лицо (и в этом болоте черти не только водились, а еще и преуспевали плодиться). — А ты меня жутко бесишь! — сумбурно ответил ей в том же тоне, уже не сумев предотвратить необратимую катастрофу, резко впиваясь в ее губы своими, целуя невероятно требовательно и настойчиво. Каково же было его удивление, когда вместо хлесткой пощечины, — ему пылко ответили, не оказывая сопротивления и сплетаясь с его языком; когда тонкие пальчики не отталкивали, а лишь крепче цеплялись за ворот косухи, приближая к себе; когда пухлые уста на вкус та самая пьянящая вишня (и это отныне любимейший вкус). И, возможно, это всего лишь глупые шутки его нерадивой судьбы; возможно, проделки того самого подлого Мефистофеля — но в этот вечер обычно-угрюмый Джонс целовал ту-самую-бесящую Купер. И несомненно при этом улыбался.

***

Джагхед был абсолютной «совой» и на выходных никогда не смел открывать глаза раньше одиннадцати дня. Не просыпался под настойчивый звон будильника и уж точно не вылезал из постели до самого обеда. Раньше. Но когда под боком всю ночь вертелась эта мелкая (но необычайно сильная) Купер, которая раз пять точно будила его ударом локтя в ребро, либо пятки в пах; когда все утро она вновь громко сушила свои длинные волосы феном, пытаясь его перекричать, подпевая тупой песне, звучащей из включенного телевизора; когда позже залезала на него верхом, проводя острыми ноготками по очерченному прессу и полоске жестких темных волос ниже пупка, заставляя морщиться от щекотки, — выспаться было абсолютно невозможно. Он в который раз раздраженно фыркнул, резко хватая ее за запястья сквозь сон и роняя рядом с собой (не на твердый диван, а на парочку мягких подушек — ведь такая хрупкая, что однозначно может сломаться). И пока она все больше путала его взъерошенные кудри, игриво усмехаясь, — Джонс не в первый раз задавал себе вопрос, зачем связался с этой девчонкой, которая ни на минуту не могла (и не хотела) оставить его в покое. Если в школе — то только за руку; если дома — то только у него на коленях; если обнимать — до хруста костей; если целовать — до исчезновения кислорода в легких. Джагхед мог бы придумать тысячу и одну причину (рассказывая, словно сказки Шахерезады), убеждая себя в том, что не выдержит рядом с Купер больше ни дня, — но его руки сами притягивали эту проказницу в крепкие объятия, губы предательски сдавали его, все чаще шепча ласковое Беттс, а сознание отказывалось нырять в сон, если рядом не было ее светлой макушки и аромат вишни не витал над постелью. И он действительно мог бы придумать те сраные причины, но зачем думать, если можно просто целовать. Целовать — так ярко и влажно, подминая под себя и придавив весом своего тела; касаться — так обжигающе и горячо, по-хозяйски пристраиваясь у расставленных ножек и бесстыдно лаская там, где до него еще никому не было позволено; выпивать — до дна… и упиваться громкими стонами, ловя их своими губами (и ими же благодарить Бога, либо дьявола — за то, что есть. Она есть). — Ты отдавил мне ногу! — рьяно пытаясь отдышаться, произнесла, не стирая с лица глупую улыбку, все так же зарываясь лицом в его ключицу (намеренно пряча покрасневшие не-только-от-смущения щеки). — А ты меня все так же бесишь… — прошептал, касаясь носом светлых волос и вдыхая любимый запах. Запах — естественно вишня. Ее рука — беспрекословно в его ладони. Джагхед все так же не мог найти в себе силы выпустить ее из объятий; но ему пришлось найти в себе силы весь день таскаться с ней по лесу будь-он-проклят (ведь подснежники цвели недолго, а ей так сильно хотелось их найти — потому что за все восемнадцать лет ни разу не видела). И весь выходной вечер был абсолютно точно спущен в трубу, когда они вернулись ни с чем, и истерика этого маленького человека была слышна на всю округу похлеще тех скандалов, которые обычно любил устраивать его бухой папаша. Который до сих пор так и не заметил того, что теперь в их захудалом трейлере жил еще один человек (и не только жил, а еще и готовил, иногда убирал разбросанные вещи и спал в комнате его взрослого сына). И пока она вот так вот себе спокойно спала ранним и жутко холодным утром, Джаг в который раз проклинал свою глупость и не забыл упрекнуть собственную судьбу за то, что свела его с наглой и невыносимой Купер! Но все же в пять утра у ее стороны кровати оказались эти долбанные подснежники. И даже плевать (со сцепленными зубами и сквозь несколько этажей матов), что отныне ему придется каждую весну таскаться за этими чертовыми цветами — ведь ее по-детски-прекрасная (настоящая) улыбка явно того стоила. (стоила недоспанной ночи, фиолетовых мешков под глазами и истраченных нервов).

***

Так же сильно, как вареную фасоль, молочные продукты и кардиганы с пуговицами, Джагхед не любил футбол. До дрожи в пальцах терпеть не мог школьные спортивные команды (восхваляющие себя до уровня Богов), перекачанных недоразвитых Бульдогов (да пусть простит его Арчи, никто из них уж явно не выделялся интеллектом) и то бессмысленное глупое занятие, которое они гордо называли игрой (ведь бегать с мячом по полю было так интересно, жуть). Все его внутренности сводило судорогой лишь от одной мысли об этой неприятной теме, и он никогда в жизни не мог подумать, что когда-нибудь решится добровольно посетить матч. Да еще и на забитом стадионе людьми. Да еще и занимая места в секторе фанатов Бульдогов. Джонс буквально чувствовал то, как окружающие прожигали грозными взглядами его спину, шарахаясь одной лишь нашивки грозной изогнутой змеи на грубой коже. Но сам-то он по обычаю не внимал подобным вещам и в свою очередь прожигал взглядом толпу Речных Лисиц, стоявших около поля. Его внимание не привлекала рыжая бестия Блоссом (самолично надевающая себе на голову корону размером с небоскреб); не привлекала стервозная особа, по совместительству девушка его недалекого друга Арчи Эндрюса, с громкой фамилией Лодж (волос цвета вороньего крыла, на голове — ушки кошечки, а внутри — тот еще гепард); его взгляд к себе приковала никто иная, как та-самая-бесноватая Купер, глаза которой уже несколько дней на мокром месте, улыбка абсолютно (не)фальшивая, а короткая форма команды поддержки не скрывает слишком уж худощавые ноги (на которые смотреть мог только он!). И так же, как Бетти сейчас в волнении сжимала кулачки, пытаясь сосредоточиться на движениях и заставить себя перестать трястить от страха первого масштабного выступления, Джонс удрученно поджимал губы, пытаясь не думать о том, что расстроил ее именно он, и заставить себя извиниться за то, что все-таки и правда упрямый говнюк. Ведь она (не менее упрямый осел) прекрасно знала о том, как Джонс ненавидел их школьных Бульдогов (с момента зачатия заложено в Змеином ДНК), но все же поперлась в эту сраную группу поддержки, облачая себя в сине-желтую форму (а его заставляя краснеть от злости). Так же и он (беспрекословно тот самый говнюк), не желая слушать и находить какие-либо компромиссы, сорвался на эту девчонку (все еще и пожизненно его), заставляя хмуриться и краснеть (от слез). А ведь Бетти (как бы не пыталась скрыть) тоже умела обижаться… Оказывается. И они это уже проходили. Проходили — скандалили — били посуду — били друг друга — любили друг друга — и все же мирились. Ведь, несмотря на то, какая наглая и назойливая, постоянно вымораживающая и выводящая из себя, — но все же маленькая, и хрупкая, и уже давно совершенно родная (идеальная для его объятий, поцелуев и ласк). Да и, несмотря на то, какой придурок, неразумный эгоист и по-большей-мере мудак, — но все же теплый и сильный, и временами немного милый, а очень часто даже любимый Джонси. И сколько бы не было вместе сложно, невыносимо и иногда уже просто окончательно — рядом все же гораздо проще, гораздо слаще и абсолютно правильно. И это тоже окончательно. Джагхед раньше никогда не смотрел футбол, не терпел эти глупые сборища и уж точно не любил команду Бульдогов. Сейчас он так же не начал его смотреть (ведь Купер у трибун танцевала гораздо интереснее), но был вынужден терпеть (ведь присмотр этой девочке явно не помешает), и совершенно точно любил (не игру — ее). А у них это никогда не было игрой. Матч был окончен, победный счет для Бульдогов, радость для болельщиков и восторг первого выступления для Элизабет. Джонс (как бы не старался) все же не мог пропустить дебют этой девчонки (и не мог упустить ее саму), поэтому лихо пробирался сквозь ликующую толпу, не выпуская из-под прицела своего взгляда свою же Купер. Она слегка прищурилась, завидев приближающуюся фигуру парня, вспомнив то, как он накричал на нее пару дней назад (неизвестно, кто из них кричал громче). Разозлено фыркнула, пытаясь шустро сбежать, растворяясь в толпе Лисиц, но Джаг оказался быстрее (а капкан из его рук по обычаю — железный). — Пусти, говнюк! — Желая выбраться из цепкой хватки, дергала ногами, не доставая до земли (и все-таки она была той еще коротышкой), пока он с усмешкой наблюдал за ее жалкими попытками, прижимая к себе все крепче. — Я пришел тебя поддержать, — как бы ни было сложно, но все же сказал, пересиливая себя и собственную гордость, в кой-то веки прислушиваясь к голосу разума (а он трещал без умолку, но его часто ставили на беззвучный). — Ты прекрасно справилась! И ты молодец… Сердце буквально выскакивало от волнения, «радуя» его аритмией, а руки щипало от острых ногтей, которые все больнее впивались в шершавые пальцы, заставляя разжать удушающую хватку. — А ты все так же меня бесишь! — выдохнула, пытаясь оживить собственные легкие, которые еще минуту назад склеились от сильного давления. Но все же в глазах плясали совсем-не-злые чертики, а на лице засияла настоящая ангельская улыбка. Купер в один шаг достигла Джонса, хватая за воротник косухи, заставляя наклониться к ее лицу, подарив уже-знакомый, но все такой же переворачивающий-все-нутро поцелуй. И Джаг в который раз попадал в ее власть; поддавался уловкам самого сатаны; сдавался перед несчастливой судьбой, которую так любил проклинать. Но Элизабет любил больше. И был несомненно счастлив.