Heamotoxic

Только глаза небные, Только волос золотые рогожи Сделают воском Железо крестных гвоздей. Магдалина, я тоже ведь, тоже Недоносок Проклятьями утрамбованных площадей. Анатолий Мариенгоф.

Сейчас. Возможно, если бы он был чуть менее сдержан, то произнёс бы это «Я знал, что ты вернешься», вслух. Но слова были украдены той, которую нелепо упрекать в воровстве, матерью, не бывшей таковою, и смешно спрашивать с лгавшей. А потом он просто не успевает сказать. Тор снова забирает у него первенство – единственную стоящую путеводную нить, Тор появляется там, где его быть не должно, Тор приходит, и руки матери, не бывшей матерью, обвивают его плечи. Сияние его мощи ослепляет, алое кровяное полотнище плещется за его спиной обещанием кары. Ты прекрасен, как бог, брат мой. Возьми кровь мою для плаща своего и накажи меня за проступки мои. Ибо только тебе могу я вверить суд над собой. Всего секунду Локи колеблется. Секунда – так мало для ничтожеств вроде людей, так насколько же это мало – для бога? Локи не замечает этой секунды, и голос в собственной голове, шепот, так похожий на свой же, откатывается к краю сознания, как морская волна назад в пучину. Отступая, он делает то, что всегда удавалось ему лучше прочего и в чем он так искренне винит любивших его – лжет.

***

Тогда. - Ты болен, брат? Да, Локи болен. Неисцелимо болен – и ничто не в силах ему помочь, поэтому он лишь напряженно, вымученно улыбается; улыбка неживая и оттого – жалкая. Но Тор не знает таких слов, а, может быть, забыл, и поэтому единственное, что он замечает – это то, как широко распахнуты больные, отливающие нездешними зеленоватыми льдами глаза брата. Слишком красивые глаза смотрящие слишком беззащитно. Тор приподнимается на постели, упираясь руками в предательски мягкую перину, ищет в лице Локи признаки болезни и находит немало: этот взгляд – взгляд решившихся и отчаявшихся, эта чрезмерно ранняя, невозможная, преступная тревожная складка, прорезающая лоб. Мелкая бисеринка пота на виске, у самой кромки темных, багровым отливающих в отсветах одинокого факела волосах. Локи сидит на самом краю его постели и с силой, которой нет объяснения, цепко сжимает его плечи тонкими белыми пальцами. Пришедший посреди ночи, скрываясь в тенях, вошедший бесшумно, словно путь его устилался мехами, потревоживший не прикосновением даже, а взглядом одним, - Локи сидит напротив, вглядываясь Тору в лицо, и Тор не замечает боли от впивающихся в плечи пальцев. - Знаешь ли ты, - медленно начинает Локи, и Тор почему-то верит, истово и искренне верит, что никто, кроме брата, не смог бы повелевать огнем и волшбой, ибо слишком, слишком горячо от обычно холодных рук, - знаешь ли ты, что есть золото, распыляемое в алой крови всех живых существ, от светоносных асов до тех, кто повелевает льдами? Знаешь ли ты, как оно вспыхивает в теле твоём – горячее раскаленного железа и острее лезвия Мьёлльнира? Знаешь ли ты, как оно сводит с ума, растекаясь по твоему телу, знаешь ли ты… - пальцы его, нервно-ловкие, отпускают одно плечо, скользят вверх по шее, чуть царапая ногтями, и Тор чувствует, как они зарываются в волосы на затылке. Локи склоняет голову, пряча лицо на его плече, он никогда ещё не был так близко. Ни в детских их потасовках, ни на безудержных их пирах, склоняясь к лицу брата, чтобы перекричать гвалт празднества, - никогда он не был ближе. Локи, чьи острые плечи подрагивают, чья грудь часто вздымается от рваных, поверхностных вдохов, Локи, который сжимает в горсти его волосы и ненароком касается мягкими губами шеи. Они давно перешагнули через тот рубеж, когда можно было приходить в спальни друг друга, сбегая от липких и туманных ночных кошмаров, преследующих по пятам. Они давно не дети, и этого вдруг несказанно жаль – и от этого же вдруг несказанно сладко. Но Тор не привык думать о том, чего не может понять и чему не может дать названия, он знает только одно: брата необходимо успокоить – и осторожно опускает ладонь ему на спину. - Я знаю, - говорит он. – Я знаю. Вкрадчиво. Осторожно. Только бы брат, так похожий на сонный морок, вновь стал собою, привычным, каждодневным – еженощным? – собою. Локи замирает, перестает дышать, словно прислушиваясь к чему-то. А потом пальцы, вплетшиеся в волосы, медленно разжимаются и исчезают. Тор не успевает обрадоваться тому, как всё оказалось легко, тому, сколь мало усилий ему потребовалось для того, чтобы успокоить брата. Он не успевает почувствовать какого-то смутного, зыбкого ощущения ошибки. Он отмахивается от этого тревожного марева, как от надоедливого насекомого. Сейчас всё будет в порядке, - думает он. Сейчас брат мой вернется ко мне. Локи вдруг быстро и плавно отстраняется и одним слитным движением поднимается с постели – гибкая пружина, змеиный изгиб тела, подавшегося назад. Он смеется – неожиданно и звонко, там, на самом дне этого смеха, треск догорающих костров, но Тор отмахивается от своего слишком чуткого слуха так же, как отмахнулся от мысли о том, что только что где-то оступился. - Я разыграл тебя, брат, - смеется Локи. – Ты ведь слышал, какие глупости говорил я тебе? Я разыграл тебя, не правда ли, это весело? Но глаза его по-прежнему – замерзшие воды нездешних океанов, слишком прозрачные для того, чтобы быть честными. Но спина его по-прежнему – древко копья, слишком крепкое для того, чтобы позволить себе слом. Но плечи его дрожат от смеха так, как должны дрожать от гнева или плача. Локи не плачет с шести лет, Тор хорошо это помнит. Помнит – и смеется вместе с ним. - Ты славно разыграл меня, брат, - говорит он, а сердце в грудной клетке бьется о прутья ребер словно в предчувствии битвы. – О чем ты говорил мне? - Я сочинял, - улыбается Локи, а потом делает шаг вперед и наклоняется, словно собираясь опустить руку ему на плечо, то так и не делает этого. – Мне не спалось. Тор не успевает окликнуть его: постой! – когда Локи на пятках разворачивается к дверям. Он держит голову непривычно высоко, а поступь его, всегда неслышная, непривычно тверда и гулким эхом отдается от каменных плит пола. У порога, в свете чадящих факелов, он останавливается всего на секунду, прежде чем открыть дверь. А потом тьма пожирает его, смазывая тонкий хрупкий контур. Тор ещё долго смотрит в запертые двери, пытаясь понять, что за шутку брат сыграл с ним, ибо он знает Локи, короля надо всем озорством мироздания, - в приходе этом и шепоте озорства не было. Может быть, ему просто не нужно было говорить «Я знаю» о том, чего он не знал, чего не понял. О чём же ты спрашивал меня, брат мой?

***

Сейчас. … Когда могучий Мьёлльнир надмогильным камнем опускается ему на грудь, Локи успевает среди хаоса поединка и боли, забвения и уничтожения, среди полыхающего вокруг многоцветного безумства перехватить руку брата и удержать её. Ему не под силу сдвинуть со своей груди боль и вину – первую он чувствует, как некогда – золотые искры, распыленные в собственной крови, вторую – не чувствует, как не почувствовал когда-то ответа в чужих прикосновениях. Я ведь так мало просил у тебя, мой достойный брат. Теперь не прошу. Сжав чужие пальцы, привычные к рукояти молота, Локи заставляет его посмотреть себе в глаза. Легкие не в состоянии принять в себя ни вдоха, но он всё-таки говорит, и голос его глух и хрипл: - Помнишь ли ты, брат, как я шутил над тобою?.. Так знай. Пока рушится мир, Тор успевает увидеть то, что Локи жаждет ему показать – в месть и насмешку, а, может быть, нет, но подумать он не успевает. Потемневшие зеленые глаза распахиваются, чернильный зрачок поглощает весеннюю радужку, и Тор падает в чужие мысли, в распахнувшееся карой сознание брата, как падал с высоты небес на твердую чужую землю. Если бы тогда ты не солгал мне, может быть, всё было бы иначе, брат мой, мой царственный брат, повелевающий громами. Если бы ты ответил: «Нет, мне не ведомо, о чем ты говоришь со мной», я бы объяснил тебе и научил тебя тому, что для меня самого ещё не было знанием, лишь предчувствием. Как мог я быть равным тебе, если ты даже не позволил мне быть тебе ближе, чем вся твоя чернь, именуемая тобою друзьями? Отчего ты не допустил меня к себе? Отчего ты не выслушал моих речей, мой правдивый и скорый на решения брат? Пальцы мои перебирали бы твои волосы – то золото, что отравляло мою холодную кровь. Голова моя откидывалась бы в твою ладонь, обнимающую затылок горячо и твердо; о, я бы во всем доверился тебе, мой доблестный брат, Тор, сын Одина, первый среди первых. Губы мои разомкнулись бы под твоими губами, я поглощал бы выдохи твои, как поглощают пищу и вино, и насыщался бы ими. Рот твой был бы жарок и жаден, и я подчинился бы ему. Всё тело моё было бы послушно твоему телу – золоту среди праха, и уста мои шептали бы твоё имя. Но ты не дал мне даже равенства, Тор, сын Одина, вечно первый, вечно единственный, - незрячий мой брат. Но тогда, ни после. Я слишком любил тебя, чтобы быть вторым. Асгард слишком мал для тебя, меня и золота, ядом текущего по моим жилам. Мне жаль, что я не убил тебя. Мне жаль, что не ты убьешь меня. Тор не помнит, как Локи отпускает его руку. Спустя бесконечность и минуту, минуту и бесконечность он не вспомнит и того, как Локи разомкнет пальцы и упадет в зияющую пустоту, расцвечиваемую звездными всполохами, во всеохватывающее ничто. Он навсегда запомнит только одно, и с воспоминаниями о том, чего никогда не было, ему придется прожить вечность без, зная. Теперь, наконец, зная.

октябрь 2011-го.