На другом языке

Когда Рейнолдс бьет его по лицу – во второй раз, плохая закономерность – и Саймон, не удержавшись на ногах, падает (серебрящийся металл обшивки, тело словно рикошетит), он поднимает руку к лицу не потому, что это продиктовано болью и не для того, чтобы эту несуществующую боль скрыть. Это даже не автоматизм рефлекса и не навык медика. Это попытка, прижав пальцы к губам, не сказать: мне нравится, когда ты ко мне прикасаешься. Даже если ты прикасаешься так. Когда Рейнолдс бьет его по лицу – во второй раз, интересная закономерность – и Саймон, не удержавшись на ногах, падает (желания протянуть руку и помочь не было, все получают то, что заслуживают), капитан вдруг цепляется взглядом даже не за жест, за чужие глаза. И, резко развернувшись, уходит, чтобы дробью шагов заглушить в голове голос, четко и ясно озвучивающий мысль: эти глаза приглашали. Эти глаза говорили: продолжай. Он ушел, чтобы не продолжать. Малькольм Рейнолдс всегда слишком хорошо чуял подвохи – в чем бы то ни было, и поэтому когда-то ему удалось выжить.

***

- Но мы летим. - Этого мало. - Этого достаточно. Он врач, ему нужны определенные ответы, точные диагнозы и планы лечения. Если по чести, он вообще думает, что ему никогда не будет достаточно, ему никогда и ничего не будет достаточно, пока он здесь, пока он на этом корабле и пока у человека, тонко усмехающегося в двух от него шагах, все принимаемые решения будут столь же непредсказуемы. В чужих глазах – смех; доктору Тэму нужно иное. Ему нужно продолжение. Саймон Тэм делает два шага вперед и крепко сжимает пальцами чужое плечо. Ему нужна реакция, и реакция следует – тело солдата действует быстрее разума. В отточенных, почти механических движениях Рейнолдса, вбивающего его лицом в стену, нет злости, нет ничего, кроме предупреждения: больше никогда так не делай. - Проблемы с дистанцией? – Выдыхает Саймон, скаля зубы от боли в заломленной руке, в плече, саднящей скуле; от боли, которой самое место – в отличии от всего прочего. - Это у тебя проблемы, парень, - и Тэм вздрагивает: Рейнолдс говорит, почти касаясь губами волос на затылке, это слишком близко, ближе, чем он ожидал. Дрожь по телу – мелкая и острая, ознобистой волной вдоль позвоночника. Хорошая дрожь. При желании выдается за страх. Удобная. – Не злоупотребляй моим гостеприимством, я и так слишком добр. Тэм кивает, а потом осторожно тянется свободной рукой назад и опускает ладонь ему на бедро, скользнув по жесткой коже ремня, - мягко, почти не касаясь даже, и чуть сжимает пальцами светлую ткань брюк. - Но мне недостаточно, - тихо говорит он, обернувшись через плечо. Рейнолдс отпускает его, как толкал – рывком, и свобода слишком внезапная для того, чтобы радовать. Тэму нужен хороший укол или холодный душ, что-то из двух, а лучше бы ему никогда не всходить на этот борт, но теперь поздно. Теперь он знает – руки. И прикосновение их говорило: не смей. Выдох Саймона, ударяющий уходящему Рейнолдсу в спину, говорит: я не боюсь.

***

Каюты пассажирского отсека – относительно пригодные для проживания клетушки с койками, украденными ими из второсортного космического отеля, взорвавшегося где-то посреди Туманности Андромеды (никто во Вселенной не застрахован от отказа двигателей), но даже эти три квадратных метра Тэм умудряется одним своим присутствием превратить в номер класса люкс. Здесь просто другой запах – дорогой, чужой, запах свежих кипенно-белых рубашек, великосветских приёмов и жизни, которой Рейнолдс никогда не знал. Это всего на секунду выводит его из себя – он из слишком уж другого мира, этот травматолог с аристократическими замашками – а потом просто злит. В руках Саймона – книга. Это тоже злит. Всё – злит, от закатанных снежных рукавов до ссадины на скуле, оставленной им. Он смотрит именно на это творение рук своих, не в глаза. Глаза сказали ему уже слишком много. Тэм, аккуратно заложив книгу, закрывает её и откладывает в сторону. Взгляд улавливается против воли – ожидающий, почти надеющийся; от этого взгляда стыдно, зло, черно, жарко. - Что это было? Чужие брови изгибаются в деланном изумлении, и это – как нажать на последнюю кнопку, ту самую, горящую алым, нажимать на которую можно только для совершения акта милосердного самоубийства. Это как опустить последний рычаг – на полный вперед. Это как чистое и ничем не замутненное признание: я провоцирую. Рейнолдс не мальчишка и не идиот. Рейнолдс ведется, как мальчишка и идиот. Тэм не делает ни единой попытки к сопротивлению, когда Малькольм в один шаг преодолевает разделяющий их метр, хватает Саймона за плечи и с силой толкает к стене – тоже новая, тоже очень плохая закономерность. Толкает так, чтобы удар лопатками был как можно более болезненнен. Все просто должны получать то, что заслуживают, вот и всё. И Саймон рвано, толчками выдыхает воздух и, закрыв глаза, откидывает голову к стене. Это – приглашение. И – как всё, что он делает – против ожидания. Движение открыто и откровенно, движение говорит: я тоже. Оно говорит: не останавливайся. - Какого черта?! – Рейнолдс встряхивает его, хватая за слепяще-белый ворот рубашки, так, чтобы ещё сильнее, ещё больнее вдавить в стену, а Саймон только поднимает руки и комкает в пальцах ткань на его плечах – так хватаются утопающие и погибающие, этот жест отчаянный, безысходный; в нём – молчание. Пальцы врача – гибкие, совершенно непрофессионально подрагивающие, кажется, сводит судорогой. Она – кричит. - Я больше не могу, - он шепчет, пытаясь опустить лоб на чужое плечо, но прежде, чем он успевает это сделать, капитан хватает его за горло, вбивая затылком в стену. - Ты – сопливый избалованный подонок, не знающий цены деньгам, - слова свинцом ввинчиваются в виски; лицо Рейнолдса слишком близко, так проще выплевывать фразы, так – доходчивее. Причина лишь в этом, а жгут, накрепко скручивающийся глубоко внутри, пружина, сжимающаяся под диафрагмой, это проходящее, и только. – Ты привык получать то, что хотел, но здесь тебе не Осирис и не… вспомнил, как покупал мальчиков? – Чеканит Малькольм в чужое запрокинутое лицо, в полуприкрытые глаза, и сам хочет с разбега впечататься лбом в стену. Вопрос бесконтрольный. Абсурдно говорящий. - Никогда… - выдыхает Саймон, и всё-таки тянется вперед, преодолевая хватку чужих пальцев на своём горле; при желании Рейнолдс мог бы придушить его, как щенка, прямо здесь, Тэму больно и тяжело дышать, это так очевидно, а самоубийственность, с которой он пытается приблизиться, так нелепа и так заводит одновременно, что Малькольм ослабляет хватку, чуть опуская руку, и раскрытая ладонь замирает на чужой груди – за воротом рубашки, под тканью, пахнущей чистотой и весной далекой, несуществующей Земли. - Никогда? – Пока сил хватает на яд, всё в порядке. Долго ли всё будет в порядке, неизвестно. - Никогда, - шепчет Саймон и перестает хвататься за его плечи, вжимается всем телом, льнет и всё-таки наклоняет голову. Все – должны – получать – то… От Саймона горячо, и эта жаркая дрожь в чужом теле говорит Рейнолдсу: я так хочу, пожалуйста. Говорит: не сопротивляйся. Гнев переплавляется в желание легко, они, в сущности, так между собой похожи, а, может быть, они и есть одно, и Малькольм вдруг резко толкается бедрами вперед – губы на чужом лице приоткрываются, дрогнув – и коленом разводит ему ноги. - Никаких поцелуев, - ладонь снова ложится на чужое горло, и кожей чувствуется вибрация стона – тихого, разочарованного, почти жалостливого. Но руки Саймона уже отстегивают его ремень с оружием, и, кажется, они вполне могут обойтись без поцелуев. Рейнолдс усмехается, и усмешка эта говорит: я никого никогда не целую. Никого. Никогда. Эта усмешка говорит: не тебя. В этой игре мало правил, и Тэм принимает те немногие, что есть. Его мелко трясет, пальцы не справляются, и на секунду ему вдруг кажется, что это всё – галлюцинация на фоне стресса, сновидение родом из подросткового возраста, что в этом нет ни грамма правды, но чужие пальцы быстро перехватывают его запястья, и он понимает: всё правда; и ему ненужно ничего кроме этой перемалывающей, ломающей силы, в которую он нырнул с головой. Слышится шорох ткани, а потом чужие руки касаются паха – не лаской, необходимостью, пальцы ведут вниз молнию на брюках, а когда Саймон тянется вниз, чтобы помочь, Рейнолдс в очередной раз – ещё одна, тоже не лучшая, закономерность - перехватывает его руки и, развернув, впечатывает лицом в стену. Тэма не отпускает ощущение сплошного, не прекращающегося дежа вю, идущего за ними по пятам. Обшивка стен, ноющая боль в саднящей скуле и плече, - повторы преследуют, но вряд ли можно будет досконально повторить то, что происходит дальше. Саймон произносит это «Давай» ровно за секунду до того, как Малькольм дергает его на себя и заставляет прогнуться в пояснице, - произносит только для того, чтобы опередить. Рейнолдс наклоняется, усмехается ему в загривок, а потом подносит к губам пальцы – к своим губам. - Я… - Тэм глотает воздух; боль от возбуждения становится почти невозможной, когда он представляет, как эти пальцы легли бы ему на губы, но Рейнолдс уже опускает руку, и одна боль сменяется другой. Это механический акт. Только и исключительно для удобства, Малькольм не осторожен и не слишком прислушивается к чужому шипению сквозь зубы, движения его пальцев ритмичные и резкие. Короткие выдохи с губ говорят: я не позволю тебе выиграть. Тихий тонкий стон, вырывающийся из горла Саймона, - ответ: я уже выиграл. Когда Рейнолдс, сжав ладонями его бедра, входит сразу до конца, Тэм давится воздухом и царапает ногтями стену, а потом вжимается лбом в обшивку и с трудом выталкивает из легких воздух. Перед глазами темно, а в клетке-каюте – душно, как в адовом пекле. Чужая отстраненность, эта иллюзия невключенности, должна быть унизительной, но Саймон думает - знает, - что всё иначе. Он думает: нет, ты не поставишь меня на место. Он думает: нет, только не так; у тебя ничего не выйдет. Он думает: восхитительно. Слышишь? Восхитительно. Когда он, перекатившись по стене взмокшим лбом, вместе с выдохом выталкивает «Ещё», Малькольм понимает что-то очень важное, что-то упущенное ранее, но времени на это нет, в чужом теле жарко, узко, хо-ро-шо, у него не было ни женщины, ни мужчины уже слишком давно, а просящие должны получать просимое сполна. Он забывает, когда начинает отдавать, а не брать, и Саймон низко стонет, сжимая ладони в кулаки. Этот стон вибрирующей волной проходит Рейнолдсу от пальцев ног, по позвоночнику, взрываясь где-то в мозгу, в солнечном сплетении, во всём теле разом. Он кончает, крепко сжимая зубы и вдавливая пальцы в чужие бедра до будущих синяков. Тэм отстает от него не более чем на секунды. Мир взрывается вспышкой на солнце – слишком яркой для его внутренней тьмы, а потом приходит осознание: конец. Начинает становиться холодно. И больше нет ничего. - Ничья, - хрипло бросает Тэм, пытаясь восстановить дыхание, и сердце всё ещё продолжает колотиться, как безумное. Рейнолдс тяжело дышит ему в шею, а потом вдруг сжимает в горсти волосы на затылке и оттягивает его голову назад. Разбитая губа трескается, у поцелуя теплый и солоноватый вкус крови. Проходит какое-то время, прежде чем Саймон понимает, что происходит, и прежде чем в голове всплывает недавнее – давностью в вечность – «Никаких поцелуев»; но боль в губе такая оживляющая, правильная, невозможно здоровая, что он решает: потом. Я припомню тебе это потом. Поцелуй долог, глубок и полон жажды. Он говорит: я никогда не целую. Говорит: может быть. Говорит: тебя. И: я не понимаю. А ещё: это не станет закономерностью. И впервые лжет.

июль 2011-го.