Supremacy of touch

      Говорят, что если вы достаточно смелы, чтобы доказать свою ценность богам, то эти божественные сущности дадут вам ваше самое глубокое, самое извращённое и неисполнимое желание. Однако все божества — капризные существа, их бессмертная природа заставляет их совершать причудливые поступки, поэтому это утверждение почти никогда не остается верным.       Человек около тридцати лет, тайно ненавидящий всё человечество скульптор, преданный искусству, один из самых известных мастеров в Корее, знает и твёрдо верит, что боги на его стороне. Насколько удачливым может быть простой человек, зарабатывающий на жизнь любимым делом? Да, он достаточно талантлив, чтобы придать своим скульптурам реалистичный вид. Именно поэтому он так хорошо известен.       Он неистово привязан к своей профессии: вырезать великолепие из бесформенных блоков мрамора или гранита. Даже если ему не платят безумных сумм денег, или он считает, что его скульптуры имеют большую ценность, нежели предложенная клиентами, то для Намджуна достаточно и суровой жизни. Таким образом, он настолько свободен, насколько только может быть смертный; в конце концов, роскошь и тщеславие — худшие оковы, в которые может попасться человек. Очень жаль, ведь что-то, что он любит делать, также приносит гибель в его жизнь.       Намджун одинок по собственному выбору. Пожалуйста, не поймите неправильно, он замечательный собеседник с умом, с слишком блистательным умом, чтобы молчать, однако всё еще предпочитающий проводить бесконечные часы в своей студии, в тихой компании своих статуй. Пик иронии: он преуспел в детальном воссоздании мужчин и женщин, он выучил каждый изгиб и неровность человеческого тела, но он так и не смог заставить себя обнять кого-то самым интимным образом. Его лихорадочная страсть никогда не оставляла ему времени на то, чтобы оценить любовь, которую может дать женщина или мужчина.       Он вспоминает о своём эфемерном существовании, когда его грубые руки сжимаются и разжимаются, стремясь схватить нежную, чуткую плоть вместо обычных, холодных и округлых краёв камня. Намджун не может найти то, что ищет — партнёра, чья красота превосходила бы красоту его творений из слоновой кости. Сейчас он устал пытаться. Каждый встречающийся ему мужчина в какой-то мере красив, но либо излишне груб, либо привязчив; а каждая встреченная им женщина по-своему нежна, однако либо слишком тщеславна, либо необразованна. Он не привередливый, просто они не достойны его любви, потому что они несовершенны.       Сколько раз он встречался с торговыми представителями и часами обсуждал с ними этот вопрос, внезапно заканчивая разговор, потому что они, казалось, не понимали? Можно не говорить, что все эти люди были счастливы в браке и давно отбросили искусство. Они говорят ему поспешить и жениться на первой приличной девушке, уверенно полагая, что он научится любить её так же, как он любит заниматься искусством. Но любовь — это глубокое, сложное чувство, а не нечто простое и практичное, как они подразумевают. «Поторопись, скоро начнёшь увядать», «Что ты будешь делать, когда состаришься, умрёшь в одиночестве?» — говорят они, и его нервирует то, насколько все простые.       Возмущённый, Намджун всегда возвращался домой, отказываясь от идеи брака. Но когда лунный свет падает на его любимую коллекцию книг, ласкает картину на стене или мраморную поверхность, Намджун хочет жениться на искусстве во всех его проявлениях. Он пришёл к выводу, что ни один живой человек не может стремиться быть таким же прекрасным и интересным, как само искусство, поэтому под излучаемым луной светом он бормочет свои обеты абстрактной сущности.       В один прекрасный день он ставит перед собой трудную задачу — вырезать олицетворение искусства из самого изысканного мраморного блока, который он мог достать. Он устал от того, что его возлюбленный заперт в тесных стенах его воображения, поэтому его руки сейчас работают над камнем, чтобы оживить колеблющийся образ молодого человека.       Три дня спустя он делает последние штрихи, периодически отходя назад, чтобы рассмотреть свою работу под другим углом. Его осуждающий взгляд сканирует фигуру в поисках любого пятна, несовершенства или острого края, но не находит ни одного. Намджун знает, что он преуспел в своих амбициях воплотить широкую концепцию искусства в одной скульптуре, когда он окончательно приукрашивает её. Творение настолько высшее, что оно выходит за пределы всего земного и неземного.       Молодой человек с гибким телом, идеально округлённым в нужных местах; запястья, лодыжки, колени — все его сочленения выглядят изящными и кричат о том, насколько бережное к ним необходимо обращение. Мрамор внезапно выглядит таким мягким и податливым под его пристальным вниманием, даже тёплым, и это только добавляет волшебства моменту. Округлое лицо, маленькие уши и нос, острые глаза и кукольные губы забирают дыхание, и он не хочет его возвращать, он с удовольствием погибнет, наблюдая за такой красотой. Естественно, он сразу же становится жертвой безумия, вызванного его величайшим творением, позволяя ему захватить свою жизнь.       И он знает, что это граничит с нарциссизмом, но страстно обожает статую, созданную его голыми руками; восхищается её манящими изгибами весь день, поклоняясь инертному телу больше, чем богу. Он совершил такое серьёзное, огромное богохульство без намёка на угрызения совести.       Намджун и глазом не моргает, когда просит самого дорогого портного в городе сделать эксклюзивную одежду, достойную его любви. Уже на следующий день он аккуратно накидывает бархатный пурпурный халат на плечи статуи, осторожно, медленно сглаживая ткань ладонями. Когда он заканчивает завязывать красивый узел на поясе статуи, чтобы удержать одеяния на месте, его глаза смотрят наверх, задерживаясь на глазах резких, каменных, которые угрюмы и не проявляют никаких эмоций. Его пальцы гладили упругую кожу, которая, к сожалению, не кожа, а холодный мрамор — обман, гротескная хитрость, в которую он постоянно влюблялся.       То, с чем он экспериментирует, безусловно, является самой извращённой формой любви: так сильно любить того, кого у тебя не может быть, — это худший вид пыток, и, скорее всего, это и станет причиной его кончины. Волнует ли его это? Конечно же нет, он радостно плавает в агонии. Он влюблён в боль.       Каждый день он разговаривает со своей любимой статуей, словно она обладает способностью слышать, слушать и понимать его язык. Это диалог, который хранит в себе последние кусочки здравомыслия. Намджун не ждёт ответа, и всё же обнажает свою душу, взламывая грудь, и позволяет себе быть уязвимым перед единственным, кого он любит.       «Знаешь, чего я хочу? — вопрос Намджуна звучит больше как плач, когда он держит руку статуи в своей жёсткой хватке. — Чтобы ты был реальным, чтобы ты мог держать меня за руку. Я хочу, чтобы ты дышал мне на ухо. Чтобы наполнил мою жизнь. Я могу разбить своё сердце на миллионы кусков, если это то, чего ты хочешь. Оно твоё». В эти дни он придумал для него определённое имя. Что такое произведение искусства без имени? Позор, самое отвратительное унижение искусства. Юнги. Было относительно легко его удержать, поскольку основа этого слова означала «мягкость»*, которая полностью соответствует статуе его мечты.       «Тебе нравится? — прошептал Намджун одним спокойным днём, опустив голову, чтобы поцеловать длинные полированные мраморные пальцы, двигаясь к их костяшкам. — Я знаю, что это не оправдывает твою красоту, но теперь это твоё имя. Великие истории начинаются с имени, и однажды я хочу написать нашу историю».       Весна появляется, когда её меньше всего ожидают после месяцев пустынной, безжалостной зимы; снег медленно разжижается утром и частично испаряется к полудню, когда солнце наиболее греющее. Птицы щебечут, цветы расцветают на обочинах дорог, мир движется, но Намджун, кажется, застрял во времени: его нескончаемое желание Юнги горит так сильно, что он мог бы растопить целый айсберг, просто стоя рядом с ним. Намджун всего лишь человек, и это проявляется в том, что у него есть земные потребности, которые больше не могут оставаться запертыми внутри.       Ему недостаточно, когда его руки обвивают холодную жёсткую талию, двигаются вверх и вниз по бокам статуи. От трения не появляется тепла, только ладони становятся холоднее. Его голова падает на твёрдую круглую поверхность маленького плеча. «Почему я хочу тебя, если не могу получить? Я больной», — он мрачно рыдает, как потерянный ребёнок, слёзы наполняют его глаза, поскольку отчаяние слишком сильное, чтобы он мог с ним дальше бороться.       Внезапно он дёргает головой, по позвоночнику будто проходит электрический заряд. «Это ненормальное желание, которое я испытываю к тебе, никогда не исполнится», — бормочет он, прежде чем прижаться своими полными губами к губам холодным, тонким; оба рта сжаты в бредовом поцелуе.       Это кажется отдалённым и односторонним, и Джун не знает, почему ожидал обратного. Ну, на самом деле знает. Несмотря на все причины и логику, Намджун хочет, чтобы он был настоящим. Глядя на застывшие черты статуи, он облизывает губы и пробует пыль, и уже в следующую секунду снова целует эти безжизненные губы, не заботясь о том, насколько он безумен, что делает, и о том, как сильно он чувствует. Он хочет этого, он хочет, хочет.       Затем он чувствует — подобно зимнему солнцу, оно едва заметно, но определённо там — крошечный кусочек тепла, неуклонно излучающийся от места, где прижимаются его губы. Вздохнув, он отстраняется, немного откинув голову назад, чтобы увидеть, как губы статуи становятся нежно-розовыми.       У него, должно быть, галлюцинации, слишком пьян от своего рвения, но то, что он видит, — это лицо и шея оттенка слоновой кости, которые постепенно становятся розовыми. Намджун задыхается, когда холодная поверхность — теперь уже покрасневшая кожа — становится податливой в его руках, опуская плоть. «Невозможно», — он повторяет это снова и снова, раз за разом, глядя широко открытыми глазами на иррациональный процесс превращения каменных волос в чёрные шелковистые пряди.       Разум стремится убедить Намджуна, что этого не происходит, что он бредит, что он, наконец, сошёл с ума. Тем не менее, он отбрасывает эти мысли и не обращает на них внимания, ведь трансформация разворачивается прямо перед его глазами, и это кажется реальным.       Когда эти лисьи глаза начинают многократно моргать, маленькие ресницы порхают невиннейшим образом, Намджун падает на колени, глядя на коротышку с самыми красивыми шоколадно-карими глазами.       Намджун любит искусство. Он не может любить ни одного человека, потому что люди являются воплощением несовершенства, но он, Юнги, его творение, выглядит человеком с ног до головы, и всё же каждый его дюйм безупречен. Юнги — это искусство.       И Намджун жаждет испортить всё своим плотским прикосновением: его безупречное бледное тело, округлое лицо с мягкими щеками и красными губами и то, что фиолетовый халат не позволяет ему увидеть.       Его шероховатая рука поднимается, чтобы схватить изящную и маленькую руку Юнги. Поразившись внезапной мягкости, он сжимает тёплую кожу, и их руки соединяются, как будто они должны быть переплетены. — Я слышу, как ты дышишь, и чувствую твой бешеный пульс, но, наверное, мне это снится, — его слова нарушают тишину, а его нижняя губа дрожит от эмоций. Он подносит бледную руку к лицу, оставляя мягкий поцелуй сверху, не нарушая зрительного контакта. — Пожалуйста, встаньте, господин. Это я должен быть на коленях.       Цвет голоса Юнги — это самое прекрасное сочетание пастельных оттенков, которое Джун когда-либо мог себе представить, но ему не нравится превосходное отношение к себе. Облик Намджуна самым странным образом исказился, когда он с восторгом и раздражением боролся за контроль над выражением лица. Юнги может быть его творением, но они также равны. — Не называй меня так, — попросил Джун, осторожно вставая, как от него требовалось. Теперь их глаза на одном уровне — кусок мрамора, который остался нетронутым под обнажёнными ногами, помог Юнги быть такого же роста, как и его создатель. — Зови меня Намджун. Или, лучше, называй меня так, как захочет твоё сердце.       Уши Намджуна с нетерпением ждут мягкого голоса, но Юнги только рассматривает его с молчаливым обожанием и сверкающими глазами, не оставляя старшему другого выбора, кроме как заключить его в крепкие объятия; и на этот раз Юнги отвечает взаимностью.       Два тела, разные по размеру, но одинаково расслабленные, лежат невероятно близко друг к другу на свежей зелёной луговой траве. На Юнги надета лёгкая белая блуза, которую Намджун купил для него несколько дней назад, и его кожа сияет, как бриллиант, когда солнце пробивается сквозь листья дуба. Когда Юнги смеётся, у него самая милая улыбка, и Намджун не может устоять. Старший притягивает гибкое тело к своему, целует, языком облизывает эти сладкие губы, от которых он, кажется, не устаёт. — Твоя улыбка убивает меня и одновременно возрождает обратно, — произносит Намджун на одном дыхании в губы Юнги. Юн наслаждается этой неловкой попыткой поэзии, одобрительно кивая и оставляя нежные поцелуи на подбородке Намджуна, и, похоже, последний действительно умер и в настоящее время живёт в Раю. — Ты не должен за мной ухаживать, я уже твой, — шепчет, улыбаясь, ангельское существо сверху, заставляя внутренности Джуна переворачиваться от удовольствия, а его гордость раздуваться.       Однако его ангельская внешность не всегда идёт рука об руку с его характером. Юнги обладает сильным темпераментом, он одновременно решительный и неуверенный, а порой полагается на интуицию. Определённо человек. Намджун терпеливо рассуждает с ним и успокаивает его, когда младший теряет самообладание из-за самых пустяковых вещей.       В один прекрасный день они стоят бок о бок на кухне, каждый погружён в своё собственное занятие. Намджун быстро готовит салат на ужин, когда громкий, раздражённый вздох нарушает приятную тишину. — Это невыносимо! — вскрикивает его любимый сварливый партнер сразу после того, как открыл духовку. — Почему у меня получился хлеб вместо печенья? Бесполезный, бесполезный…       Когда Юнги с нахмурившимися бровями печально оплакивает жалкий результат своей тяжёлой работы и демонстрирует самые привлекательные надутые губы, Намджун чувствует необходимость схватить его за талию и избавить от угрюмости, но знает, насколько младший капризен, и что это только сильнее расстроит его.       Намджун пытается держать своё колотящееся сердце в груди, продолжая размешивать салат, нежно поглядывает на Юнги несколько секунд — боится, что его глаза задержатся дольше, чем следовало, и он поддастся искушению — и мягко улыбается: — Дорогой, всё в порядке, если ты не умеешь готовить печенье. — Тише, дурак, — Юнги шипит, держа перчатками горячий поднос с маленькими кусочками хлеба, поспешно ставит на стол и мрачно смотрит на него. Как будто он собирается выбросить их в мусорное ведро, но не может заставить себя сделать такую жестокую вещь по отношению к сомнительно съедобному десерту, для создания которого он приложил столько усилий. — Я должен научиться правильно готовить. Уверенность в его голосе заставляет Намджуна слегка посмеяться и передразнить: — Ты собираешься готовить для меня настолько плохо? Его возлюбленный быстро отвечает: — Нет, я хочу научиться новым для себя вещам, — Намджун одобрительно кивает, он просто дразнит его. Он хочет, чтобы Юнги учился, делал всё, что ему захочется, жил как независимое существо, а не как продолжение Намджуна. Характерный звук пластиковой посуды говорит ему, что Юнги наконец отказался от своей неудачной попытки выпечки печенья, и Джун должен сделать глубокий вдох, ведь эти грациозные руки нежно обвивают его тело. — Не всё вращается вокруг тебя, Джун. Даже я.       Это утро одно из таких, время которых они решают максимально использовать, прогуливаясь по центру города. Юнги прижимается ближе к Джуну и смотрит на него глазами, полными сверкающей благодарности (под таким мощным заклинанием невозможно не таять), и Намджун ждёт, что Юнги скажет что-нибудь, прежде чем превратиться в лужу из плоти и костей. Когда они поворачивают направо, и улицы становятся менее людными, Юнги наконец говорит: — Спасибо, что берёшь меня с собой куда бы ты ни пошёл. Это заставляет меня чувствовать себя человеком.       То, что он сказал, имеет горьковато-сладкое послевкусие, и Намджун чувствует необъяснимый обострившийся страх, о котором не знал, но с которым его возлюбленный сталкивался каждый день. Он винит себя в том, что не осознавал ранее, как его партнер в одиночестве нёс такой тяжелый груз на своих тонких плечах. Он хватает Юнги за тонкую талию, что, как он надеется, является успокаивающим жестом: — Ты и есть человек.       Когда они идут по несколько оживленной улице, Джун чувствует, что тело Юнги напрягается под его прикосновением от беспокойства, которое провоцируют глаза незнакомцев с их напористым и возмутительным взглядом. Намджун никогда прежде не обращал на них внимания, но теперь он, похоже, не может остановить растущее желание убрать их любопытные лица с дороги. — Я вижу это в их глазах, Джун, — Юнги дрожит, его глаза блекнут, взгляд обеспокоен, и печаль, охватывающая его бледные черты, является самой жестокой вещью, которую старший когда-либо видел за всю свою жизнь. — Все смотрят на меня так, будто я не такой, будто я чудовище, мерзость.       Намджуну всё равно, что они посередине перехода, загораживают путь нескольким пешеходам, он останавливается в тот момент, потому что сейчас у него есть более важное дело. Он обхватывает лицо Юнги ладонями, и внезапный приступ любви заставляет младшего смущённо смотреть на Джуна, а щёки пылать. — Разве ты не видишь? Их глаза естественным образом тянутся к твоей человеческой элегантности, и это заставляет их завидовать тебе, — Намджун может чувствовать, что все эти глаза на самом деле прожигают дыры в его спине, но единственные глаза, которые держат какую-то власть над ним, — это те, что сейчас смотрят на него в милом замешательстве. — Теперь скажи мне, ты мой? — Он понимает, что ему не нужно спрашивать, он и так знает ответ, но его душа всё равно трепещет, когда Юнги бормочет «да», и этого достаточно, чтобы набраться смелости наклониться и захватить эти губы в кроткий поцелуй. Довольно комично, как люди намеренно избегают их, проходя мимо во всех направлениях, и Намджун находит очаровательным то, как их поспешные движения очень контрастируют с безмятежностью полузакрытых глаз Юнги. — Тогда пока ты мой, ты не монстр и не мерзость.       Мрачная завеса ночи, наконец, падает, покрывая небо согревающим утешением мерцающих звёзд, и робкие лучи лунного света проникают сквозь открытое окно. Луна — нежное существо, её бледный свет касается простыней и лежащих на них тел с особой мягкостью, и это кажется завораживающим, но настроение разрушено неким напряжением, пока не ясно каким. Когда они ложатся в постель, удобно обхватив друг друга руками, но не в силах спать, Намджун — тот, кто разрешает эту ситуацию простым вопросом: — Что тебя беспокоит? — он слегка ткнулся носом в Юнги: ободряющий жест, чтобы выманить из него искренний ответ. — Ты уже должен был понять.       Неоднозначный ответ, заключенный в требовательном тоне, заставляет Намджуна задуматься, чего именно от него хочет его возлюбленный. Что бы это ни было, младшему нужно быть более конкретным, потому что пусть Намджун и знает его лучше, чем свои пять пальцев, но мысли всё же не умеет читать: — Я скромный человек, но тебе нужно только попросить. Попроси, и я буду ходить по раскалённым углям, буду глотать иглы для тебя. Я бы всё сделал только для тебя. — Займись со мной любовью.       Желание бьет его пощёчиной, оставляет его задыхающимся в течение минуты, прежде чем он может собрать каждый горящий кусочек себя, и всё это время его руки зудят от безбожной потребности касаться, ласкать и сжимать каждый участок бледной кожи, которая принадлежит Юнги.       Он так долго сдерживал эту примитивную потребность, что в этот момент боится, что больше не сможет её скрыть. Всё самообладание теряется, когда его огромная фигура нависает над Юнги, как голодный зверь; его глаза восхищаются тихой красотой под ним, прежде чем он наклоняется к изгибу шеи.       Вскоре одежда сбрасывается, мокрый язык мажет пошло, зубы задевают и дразнят нетронутую кожу, мягкие стоны слетают с этих сочных губ в ответ на ласки, и единственное, что держит Намджуна у земли, — это ощущение, что пара рук зарывается в его собственные волосы.       Вкус кожи Юнги слишком мучительный, слишком увлекающий. Губы Джуна смыкаются на возбуждённом соске, в то время как его руки жадно сжимают всё тело Юнги от боков до внутренней части его гладких бёдер. Он оставляет влажные следы от поцелуев, когда двигается вниз, его грубые пальцы массируют плоть младшего, и он продолжает до тех пор, пока пылкие стоны не заполняют комнату, и Намджун уверен. Хватит играться.       На этот раз он смотрит в глаза Юнги и находит в них другое свечение. Там нет никаких следов того невинного блеска обожания, с которым он так хорошо знаком, его заменил необузданный, раскалённый аппетит.       Когда их губы, наконец, находят друг друга, это также отличается от того, что они обычно испытывали. Это столкновения языками и зубами, которые заставляют их задыхаться и желать большего.       Ноги Юнги широко расставлены, и Намджун устраивается между ними. Смазка облегчает проникновение, пальцы проскальзывают внутрь и медленно растягивают тугое колечко мышц под восхитительные стоны, исходящие из горла Юнги. Джун бесконечно сладко целует младшего, чтобы отвлечь его от чрезмерного, странного ощущения наполненности.       Это сводит с ума. Сильный жар поглощает всё тело Джуна, как только он входит в Юнги, его разум отдаляется с каждым душным стоном, который ему удается выбить из младшего, когда руки последнего сжимают его плечи с невероятной силой, притягивая того ближе к себе. Намджун хмыкает, двигается внутри в несносно быстром, беспорядочном темпе, а затем замедляется, чтобы оттянуть момент. Юнги царапает широкую спину, стонет что-то несвязное ему в шею, скрестив ноги на пояснице старшего и сжимаясь каждый раз, когда Намджун задевает комок нервов внутри. Это сводит их обоих с ума.       Внезапный взрыв невыносимого удовольствия, и всё, что они видят, — это размытые линии и яркие белые вспышки, когда оба достигают кульминации. Ощущения, усиливаемые их крепкой любовью друг к другу и даже чрезмерной чувствительностью, доставляют удовольствие. Когда они занимаются любовью, они переходят в самую могущественную форму существования: они становятся единым целым.       Если и существуют какие-то боги, они, определённо, на стороне Намджуна и будут верить, что он и Юнги созданы друг для друга, что они заслуживают самой счастливой жизни.       Но слухи быстро распространяются в таком маленьком городе, и есть некоторые люди, чья зависть к любви, которую они не могут испытать, заставляет их делать то, что они не должны. Намджун возвращается домой после утомительного дня встречи с особенно высокомерным клиентом, чтобы увидеть ужасное зрелище: тёмно-алая кровь, синеватый ушиб и жемчужные слёзы на лице Юнги. Ярость пересиливает беспокойство, и он слишком сильно притягивает к себе Юнги, прижимая его голову и удерживая в объятия: — Я убью того, кто сделал это с тобой. Он не шутит. Он с радостью положит конец бесполезному существованию человека, ответственного за это злодеяние, самым ужасным способом, который когда-либо видело человечество. — Нет, не убьёшь, — Намджун ошеломлён произнесёнными его любимым словами. — Ты лучше грязного преступника.       С влажной тряпкой, глотая собственный гнев, Намджун аккуратно очищает фарфоровое лицо, уделяя особое внимание маленьким порезам на его любимых сладких губах. Юнги не хочет говорить ему, кто должен быть признан виновным, он лишь продолжает повторять, что Намджун не должен идти искать кого-либо, чтобы принять меры. — Но… они заслуживают смерти, любимый, — он пытается поговорить с ним после мягкого нанесения успокаивающего бальзама в самые болючие места. — Да. Смерть может придти за ними однажды, но не от твоих рук, — Юнги выглядит таким убеждённым, говоря это, таким смелым. Намджун подавляет дрожь, когда Юнги держит его руки в своих, более тонких, а длинные пальцы выводят круги на самых грубых частях его ладоней. — Не от тех рук, которые нежно касаются меня ночью. Не порть руки, создавшие меня, пожалуйста. И Намджун соглашается с этим, хоть и неохотно, главным образом потому, что никогда не расстроит человека, за которого готов умереть, уступив жалкому желанию мести. — Я сделаю всё, что ты пожелаешь. И если есть что-то, что я сделать не могу, то я научусь это делать, — тихо заявил Намджун. Обещание скреплено поцелуем. Остальное уже история.