Не уходи

Оставаться в живых – непростая работа, Оставаясь в живых, что-то даришь взамен. Хелависа

                              - Как можно было?.. - Саша.. Яков едва пальцами до щеки Александра Христофоровича дотрагивается - прикосновение обжигает. Дыхание дознавателя петербургского у самых губ, руки его, запретно красивые.. Ожоги. Едва заметные, на правой ладони. Разглядеть трудно, однако напоминание о том роковом вечере алым цветком сожженной плоти запечатленное созерцать, а потом дрожь по всему телу чувствовать - слишком больно. Больно назад мысленно возвращаться, к пепелищу страшному, клочку травы, заваленному обгоревшими досками, дотла выжженому. Следы огня с руки Якова не сходят, как те раны, что у Александра Христофоровича на сердце остались. Язык не слушается, несвязная речь выходит - тихий, надломленный голос: - Не сказали.. ни слова.. - Я не мог, не мог!.. - жаркий шепот у самого уха, страстный, уверяющий в правоте совершённого, - Знаете сами, так нужно было.. Александр Христофорович взгляд на Якова поднимает, смотрит глазами своими прекрасными светлыми непонимающе, с горечью. - Нужно было, значит. - роняет резко, даже язвительно, - Сдается мне, если бы я застрелился от горя, это тоже - нужно было бы? Дознаватель выдыхает шумно, ужасаясь мысли, что может Сашу мертвым однажды увидеть. Перед глазами непроизвольно картина встает: бледное лицо полицмейстера, растрепанные волосы, струйка крови изо рта стекающая, пряди у виска, красным пропитанные.. - Не смейте и думать, голубчик. Наклоняется к Бинху, щекой к его щеке прижимается, чтобы ощутить тепло знакомого тела. Живой, кровь горячая бежит, пульсирует. Прижимается, будто бы успокаивая, говоря беззвучно: "В безопасности вы, Александр Христофорович, раз я рядом". Примирения ищет. Обнять хочет крепко да не выпускать. Дышит тихо, рукою в пряди Бинха зарывается. Александр Христофорович зажмуривается, зубы стискивает с силой, будто ждет, что Яков его по лицу ударит. Да куда уж там, больнее все равно не будет. - Саша, прошу вас.. Губами к жилке на шее прикасается, биение крови под кожей чувствуя. Руки под сюртук полицмейстера запускает, Александра Христофоровича в объятия заключая. Бинх робко приобнимает и не сразу - страшно все-таки. Вдруг кажется ему все, и Якова нет рядом? Прижиматься к Якову. Утыкаться в грудь. Дышать тяжело. Дознаватель ласкает, влажно целует, чувствует, как дрожит Александр Христофорович. Бинх взгляда не поднимает, лица от груди Якова не убирает, сильнее в объятиях стискивает. Якову кажется, что он слышит тихий, почти неслышный всхлип. Следователь петербургский за подбородок полицмейстера берет, голову его на себя поднимает и ахает беззвучно. В глазах Александра Христофоровича слезы. Александр Христофорович плакал. Самое страшное, что он, Яков, послужил этому причиной. На лице его Саши, несгибаемого, стойкого, холодного Саши две тонкие мокрые дорожки. На губах его вопрос немой: "Довольны?" Полицмейстер порывисто ладонью к лицу тянется смахнуть непрошенные слезы -  стыдно ему так бурно эмоции выказывать, да не совладал с собой, накопилась боль, и вот выплескивается наружу, рыданиями из груди вырываясь. Яков будто в чаду его руку перехватывает, сжимает в своей, быстро целует костяшки пальцев, кожаной перчаткой стянутые. Руки Александра Христофоровича не выпуская, к лицу его тянется, к влажным следам на подбородке и щеках припадает губами, соленый обжигающий вкус чувствует. Сцеловывает слезы торопливо, будто твердя: "Я исправлю все, Александр Христофорович, сердце ваше залечу, я все ради вас, душа моя, сделаю, только верьте, верьте, верьте!.." Бинх руку вырвать пытается, да не удается. Отворачивается, не потому, что неприятно, а потому что плакать сильнее хочется - уж больно не верится, что следователь петербургский рядом стоит, что дотронуться до него можно. Да, человек живой, не бесплотный образ, сны его посещавший. А Яков настойчивее ласкает, в веки целует, в мокрые подрагивающие ресницы, дескать, это ничего, Александр Христофорович, не прячьте боль свою, вам легче станет. Стыд и неловкость обжигают сильнее слез - Александру Христофоровичу от мысли, что он себя так уронил, дурно становится. Хочется скрыться, сжаться в следовательских объятиях, лишь бы смущение не жгло так. Но невозможно вечно хранить в себе переживания, а тут и взгляд участливый, и руки ласковые.. Каждый подавляемый, беззвучный всхлип Александра Христофоровича - как лезвие по сердцу. Защитить. Не выпускать никуда - только сидеть рядом, шептать слова успокаивающие, если вспоминать одиночество вздумает. Не будет больше одиночества. Яков не допустит. Рыдания тихие лишь сильнее становятся. Больно, когда родному плохо. Больнее, когда этот родной - Александр Христофорович Бинх, всегда жесткий, прямой полицмейстер. Оттого странно, мучительно его таким, как сейчас, видеть. Шальная мысль - другой бы не выдержал, пулю в висок пустил бы или утопился где утром туманным, пока спали все. А он держался, жить пытался. Так неужели он, его милый, бесценный Саша, не имеет права на слезы? - Саша, Саша, Сашенька, больше не будет так, никогда.. - как ребенка успокаивает, судорожно гладит по волосам, - Прошу вас, прошу.. О чем просит? Чего боится? Почему голос дознавательский дрожит так? Берет он Александра Христофоровича за пряди серебристые, назад тянет, чтобы в глаза заглянуть. - Пообещайте, пообещайте, что себя беречь будете, что я вас в гробу никогда не увижу. Бинх в ответ хрипит, заходится кашлем, вымученно смотрит глазами покрасневшими, тихо произносит не слушающимся, надломленным голосом: - Т-только не ух-ходите.. Отпускает Яков пряди мягкие, порывисто за шею обнимает. В виски целует поочередно. К губам припадает - вздохи срывает, в рот Александра Христофоровича проникает языком, растворяясь во вкусе губ полицмейстерских. Нежный жест выходит, необходимый для обоих. Александру Христофоровичу выть хочется от страха, что Якова потерять в любой момент может. А он ладонями лицо Бинха обхватывает, отстраняясь, давая полицмейстеру возможность продохнуть. Александр Христофорович воздух жадно ртом втягивает, глаза на Якова поднимает. Вспыхивает под пристальным взглядом. Кудри Александра Христофоровича растрепаны, лицо влажно - все равно красивый для Якова, чего уж там. Александр Христофорович спешно привести себя в порядок старается - кулаком последние слезы стирает, волосы приглаживает, воротник рубашки, сюртук на плечах поправляет. Стыдится вспышки эмоций своих, показать себя снова неуязвимым хочет. "Для меня вы, бесценный мой, всегда будете человеком, в защите нуждающимся." Нагнать на себя прежний невозмутимый вид пытается - ах, Александр Христофорович, душа моя, какой вы гордый все-таки. -Мне без вас жизни нет, Саша... С а ш е н ь к а.                                *** Когда в особняке Данишевских Бинх, пронзенный лезвием своего же клинка, падает на пол, у Якова темнеет в глазах. Яков ломается изнутри. Н е т