юнкерское

Влюбляется Саша, когда ему едва исполнилось шестнадцать. Якову восемнадцать. Это его последний год в военной гимназии, следом его ждет юнкерское училище. Попасть туда сашина мечта с семи лет, но он легко прощается с той мечтой в обмен на новую, впервые увидев Якова на сцене. Яков тонок, сиятелен и красив. Он поет, как молодой греческий бог, он движется легко, будто танцует, его улыбка освещает зал, как люстра в тысячу свечей. Саша видит его обжигающие черные глаза как наяву, стоит опустить веки. Стоит уснуть — и видит сверх того еще много всего. Любовь к Якову Сашу не смущает, она не пошлая, не грешная, она где-то между любовью к деду и государю императору, полна боязливого уважения и невинного обожания. Саша выгадывает минуту, чтобы посмотреть, как маршируют старшие, выглядывая в отряде красивое надменное лицо. Саша тратит редкие часы свободного досуга, будто бы нечаянно болтаясь у спален выпускников с книжкой, которую он якобы читает, просто чтобы вскочить и склонить голову в поклоне, когда Яков будет проходить мимо. Саша даже в общей столовой почти не ест, все занят любованием. Саша смеет надеяться, что за почти год безмолвного обожания он узнал о Якове больше, чем многие в гимназии. Даже те, кто делят с ним одну спальню. Саша видел его задумчивым, печальным, злым, читающим письма из дома, подмигивающим, прежде чем сигануть через забор в самоволку. Саша выкладывается на уроках и тренировках, потому что, а вдруг Яков случайно заметит его да и выделит в толпе сокурсников? Он представляет себе картины сказочного толка, в которых его вдруг окликает на перемене знакомый бархатистый голос: Саша, Саша. Здравствуйте, Саша. Саша, сказал бы Яков, глядя мягко и тепло, вы поразительно для ваших лет владеете шпагой. Вы лучший дуэлянт, чем многие мои однокурсники. Саша, мне неловко, право слово, но если вдруг вы найдете минуту показать мне, как делается тот выпад, которым вы уложили Дмитрия на лопатки… Конечно, больше шанс, что Яков если и заметит Сашу, то в тот момент, когда Саша споткнется и пропашет носом коридор, или перепутает на карте Францию с Англией, или не сумеет уложить до начала уроков непослушные свои кудри. Но надежда, глупая надежда в глупом сашином сердце, жива. — Бинх, — зовет его Яков. Саша едва не роняет книгу. Мечты мечтами, но он оказался не готов, чтобы Яков вправду окликнул его. Он даже оборачивается не сразу, все боится, вдруг Яков так чихнул, например, и он выставит себя полным (влюбленным) дураком? — Ты же Бинх, верно? Яков подходит мягким, кошачьим каким-то шагом. Склоняет голову набок. — Ты в театр пробовался в начале года. — Д-да, — кивает Саша, вспоминая снова, как дышать. Колотится в самом горле сердце, влажнеют ладони. — Тебя не взяли? Саша отрывисто мотает головой. — Сказали, через год. Слишком много желающих делить гимназическую сцену с Яковом Гуро, вот так вот. Это ведь уже не просто кружок по интересам, это считай Яков и его свита. Все знают, что своих, из театра — Яков выделяет. А те за него, в свою очередь, в огонь и воду. Саша о таком может только мечтать. — Жаль, — говорит Яков спокойно. Саша раскрывает рот, но не находит в себе сил переспросить, неужто правда. Они молчат мгновение, другое. Саша почти готов заговорить про погоду, снег в этом году выпал такой глубокий, что к гимназии добрую неделю не могли подвезти еду… — Домой на каникулы поедешь? — спрашивает вдруг Яков, и у Саши в груди расцветает жарко пламя. Они говорят. Так просто, по-спокойному. Как приятели. — Если не завалю ничего, то да, конечно. А ты? Яков кивает. — Чертова латынь. Мне бы ее сдать, а то буду встречать новый год здесь. — У меня с латынью неплохо. Хорошо даже. Тебе, может, помощь нужна? Это, конечно, не фехтование, но у Саши все равно голова кругом и представляется стыдно, как они коротают часы в пустой библиотеке и соприкасаются порой кончиками пальцев, проводя по строчкам в книгах. Яков улыбается — невесело как-то, криво. — Нужна, да не такая. Я латынь хорошо знаю, да наш Корифей… — это, значит, учитель, что латынь и греческий ведет, так повелось его в гимназии звать. — Невзлюбил меня страшно, да и говорит, мол, будет хоть одна ошибка, уж я тебя завалю. — Вот гад, — вырывается у Саши. Праведный гнев искажает мягкие черты лица, улыбка Якова становится чуть более искренней. — Да уж… ты, Бинх, вроде бы парень хороший. Я тебя давно заприметил, ты тут все крутишься рядом… Саша от восторга едва здесь же сознание не теряет. — Как тебе такое? Давай встретимся, скажем, здесь же, — смотрит Яков из-под челки глазами черными, невыносимо жгучими, и у Саши перехватывает дыхание. — Скажем, часа в четыре. — У меня в четыре оркестр, — это казалось утешением вместо театра. Сейчас Саша оркестр ненавидит. Яков смеется бархатно, ласково. Тянется вдруг, касается сашиной щеки кончиками пальцев. — Я имел в виду четыре часа ночи. Саша чувствует разом жар и холод. — А зачем нам встречаться ночью? Пробегаются пальцы по его лицу, заправляют за ухо выбившуюся прядь. — Не знаю. Поговорим. Саша не спрашивает, зачем разговаривать именно ночью. Саша только кивает, как привязанный к этому тяжелому темному взгляду. — Вы только дождитесь меня обязательно, Бинх, дорогой мой, — шепчет Яков. — Обещаете? Саша кивает часто, чувствуя слабость в ногах. — Обещаю. — Славно. Саша мается весь день, не может есть и делать задания. У них встреча ночью. Поговорить. На лице следы жгучие там, где Яков его касался, Саша боится проводить там пальцами и даже умываться, будто был благословлен и может смыть с себя волшебную силу. Поговорить. Конечно. Саша выбирался из спальни ночью, но никогда надолго. Дрожит от страха и предвкушения, прокрадываясь к назначенному месту — тут рядом поворот к классным комнатам, странное место, но Якову видней. Стоит навытяжку, как часовой на посту. Ждет. Ждет долго, добрый час или два. Думает: скажу ему звать меня Сашей. Думает: скажу ему, что если он провалит свой экзамен, я не поеду домой… а лучше не сказать, лучше дождаться и если вдруг, то завалить свой тоже, пусть ему будет не обидно. Думает: вдруг он погладит меня снова, или даже поцелует в щеку? Ждет и ждет — пока не слышит вдалеке шаги. Яков? Нет! Чтоб Яков так подволакивал ногу? Комендант! Взгляд мечется, подскакивает сердце. Куда, за штору? Что за чушь! А как же Яков, вдруг он не пришел, потому что его поймали тоже? Как объяснятся, зачем встречались ночью, вдвоем? Разбирательство тихое, без шума. Я так и знал, говорит Корифей, что кто-то попытается выкрасть ответы на экзамен. Переворошил весь стол, хорошо с поличным взяли. Не знали б вора, менял бы вопросы всем классам, так — только на его курс. Скажите Саше спасибо. Яков сдает зачет.

***

То, что Саша поступает в училище с его подпорченным личным делом — на две трети чудо и на треть заслуга деда, обившего сотню порогов. Про последнюю треть Саше не забыть никогда, уж столько раз его выпороли за те два года — чудо и то, что шрамов от того не осталось. Саша рад. Наверное. Или был рад — пока не дернуло больно под ребрами в ответ на смех знакомый, слышимый в коридоре. Саша сразу и загадал: им только год проучиться вместе, Яков ведь выпускник, только бы не пересечься никак, будут двумя параллельными. В гимназии же Саша смог? Саше удается — почти семестр. Беда случается под новый год, с бронхитом увозят лечиться на минеральные воды Пашку, что в Похищении из Сераля играл Блонду, а у ней не одна и даже не две арии. Засада, театр срочно ищет того, кто сносно поет, понимает немецкий и похож на девку. — А вы, простите, кто будете? — интересуется Яков, наполовину еще в форме, наполовину уже в костюме. Саша не сразу находится, что ответить. Это дурная шутка, верно? — Саша. Саша Бинх — Бинх? — переспрашивает Яков. — Вот так фамилия, как будто чихнул кто-то. Все смеются. Не зло, но Саше сейчас все равно, хоть бы и с издевкой, поскольку насмешки хуже, чем Якова, никому не придумать. Не помнит. Использовал, жизнь сломал — и даже его не помнит. Давится Саша белой яростью, чудом не кидается немедленно с кулаками или пуще — вызовом биться. Не стоит того Яков. Яков сиятелен все еще, окружен друзьями — что за люди, настоящее дворянство, Саше Бинху не чета. Саша смотрит, как ходят они по коридорам училища, как печатают шаг, как сверкают их белые улыбки. Думает, что никто из них не знает, каков Яков на самом деле. Аспид, ползучий гад. А Саша знает и от того держится в стороне. Счастье хоть, что Якову играть не Педрилло, на нем главная роль — английский господин. Саша бы не выдержал, случись петь с ним дуэты о любви, точно плюнул бы в высокомерную рожу… Дурная привычка Саши — следить за Яковом краем глаза. Замечает, когда Яков весел и когда веселым притворяется. Замечает, когда Яков сердит или хмур. Когда массирует виски в предчувствии головной боли. Замечает, какое белое, неживое у Якова лицо. Саша вошел явно на середине разговора. Труппа кучкой стоит, а точнее — кругом. В центре Яков и Елисей, дублер его на случай оказии. — Ребят, вы ополоумели совсем, — шепчет кто-то. — Пусть отвечает, если в его роду еще не пропили честь вслед за столовым серебром, — шипит Елисей. — Конечно, принимаю, — отвечает Яков сухо. — В гимнастическом зале. В три. — Замечательно. — Благодарю. Оба зубами скрипят так, словно в порошок растереть готовы — и зубы, и друг друга. — Это вы о чем? — спрашивает Саша, чем стягивает на себя все взгляды — один только Яков отворачивается быстро, но Саша видит в тот короткий миг, как исказилось его лицо. Страх? Яков напуган? — Ничего, — первым говорит Николя. — Так, дружеские шутки, тебе, малёк, неинтересно будет. Иди, белилами мажься, красавица ты наша. Постепенно все расходятся по своим местам, но репетиция сегодня идет из рук вон плохо. Будто на ночь назначены похороны. Саша после отбоя не спит и даже не переодевается для сна. Выжидает под одеялом, когда все стихнет, потом для верности еще. Отсчитывает время. Вот час, вот два, вот три. В половину четвертого встает. Он ждет не возле гимнастического зала, а под лестницей к спальням старших. Когда один за другим проскальзывают юнкера, он всматривается до рези в глазах. Вот сейчас… нет, сейчас… Проходят мимо все, кроме одного. У Саши сердце уходит в пятки, тяжелыми, свинцовыми становятся ноги. Крадется к ближайшей ванной комнате. Еще из коридора слышит всхлип. Форменную куртку Яков бросил, рубашку содрал — пятном белого с красным лежит на полу. Одну руку Яков грызет, сдерживая вой, второй пытается — смешно, глупо — зажать рану носовым платком. — Ой, дурак… — вырывается у Саши невольно. Яков вздрагивает — тревожит этим рану. Стонет. Они не то что бы стремятся беседовать. Действуют быстро. Яков позволяет себя усадить, позволяет Саше порвать обе рубашки в тряпки, замотать плечо. К концу Яков плачет, не скрываясь, и Саше нелепо хочется гладить его по мокрым кудрям и шептать утешения. Приходится закусить губу. — Ты так подохнешь, — говорит Саша коротко, сухо. Они оба понимают, что скоро уже подъем. Не найдут их в спальнях — труба. Саше ли не знать, что тогда будет. — Спасибо, непременно обращусь в медпункт, — шипит Яков. Голос у него сорван, хрипит и ломается после всего выплаканного. Такая рана, в медпункте его не могут не спросить, откуда. Вскроется дуэль, обоим трибунал. Кара за шатания после отбоя на фоне этого так, подзатыльник любящей рукой. — Как тебя угораздило, — спрашивает Саша беспомощно. Ответа не ждет, но Яков слабо фыркает, будто ему смешно. — Елис-сей, — снова котом недовольным шипит. — Роль мою хочет. На спектакле-то будет сам великий князь, он мечтает перед ним показаться. А для этого нужно меня — из строя. Теперь или я сгнию с этой раной, или свалюсь в обморок при всех, и с меня спросят за то, откуда она. — Чего ж ты не отказался тогда, раз такой умный? Про честь вспомнил? — в Саше дергается застарелая обида, но Яков только головой качает и смеется слабо. — Да какое… честь, придумают же. Сраное дворянство, — он шмыгает носом очень по-детски. — Елисей не дурак. При всех вызвал. Мне на честь плевать, а им — нет. А это вся будущая верхушка столицы. Мне с ними нельзя нерукопожатным быть, я и так уже… Яков дергает недовольно плечами и снова шипит и ругается. На повязках проступает кровь, Саша прижимает крепко, ворчит Якову — не шевелись, не смей. Отчего-то приятно, что Яков не пытался сказать ему, будто правда бился за гордость офицерскую. Саша слишком хорошо его знает, не поверил бы, но честность — честность подкупает. — Клин клином вышибают, — говорит Саша мудро. — Будем с тобой драться. — Ты пьян? — интересуется Яков. Яков весь день еле ходит, серый и в испарине. Рукой не шевелит, с Сашей пересекается в коридорах взглядами и явно всем собой умоляет — давай, Бинх, не подведи. Репетиция после уроков. В костюмы не переодеваются. Пока наставник строит янычар, Яков с Сашей берутся за шпаги. Делают для вида пару взмахов — и Яков валится на колени, кричит вполне натурально и живо. — Какого черта? — вскидывается наставник, добавляет пару слов на французском. Поднимает Якова на пару с другим юнкером постарше, снимает с него мундир. — Какого черта! Он ранен! — Простите, — лепечет Саша. — Это, наверное, я… попутал шпаги театральные и ученические… простите… — Как их можно было перепутать?! Что они вообще здесь делают?! Якова — в медпункт! Бинх, да тебя пороть мало! К генералу Сашу волокут за ухо. Яков поправляется к премьере.

***

Полчаса до премьеры, рассаживаются по своим местам зрители, слышны шорохи и голоса из зала. За кулисами живо, бойко, мечутся юнкера, и те, что играют роли, и те, что им помогают — с костюмами, с гримом, с музыкой и текстами. Мечется Яков, выламывает нервные пальцы, вслушивается. Яков уже при костюме, Саше нет нужды влезать в платье до второго акта, он хрустит яблоком, устроившись меж остовов декораций. — Волнуешься? — спрашивает. Останавливается Яша, смотрит на него тяжело. — А ты нет? Саша пожимает плечами. — Великий князь все равно заметит только тебя. — При чем здесь… Отмахивается Яша, снова начинает шататься туда-сюда, но с меньшим размахом — кружит ближе к Саше, чтобы продолжать разговор. — Из твоих кто-то пришел? Саша удивляется, с трудом проглатывает кусок яблока. — Не. У меня дед, он солдат. Считает театр буффонадой. Яша улыбается насмешливо. — Ты не выглядишь возмущенным. — Ну, театр и театр, — Саша пожимает плечами. — Мы здесь, чтоб стать офицерами. Остальное мишура. Разве нет? — Дурак ты, Саша. По-твоему, офицеру не нужно уметь играть? Качает Яша головой, взгляд отводит, не получив ответа. — Помяни мое слово, расти в чинах тебе будет трудно, — ворчит он негромко и без перехода сообщает: — Отец брата привез посмотреть. Саша так и замирает с яблоком недожеванным во рту. — Вас еще и двое? Яша смеется — искренне, на мгновение остановив свой нервный бег. — Успокойся, ему всего десять. — Он тоже в военной гимназии? Яша отводит глаза, медлит — слова подбирая? решая что-то? — Нет. Он пока что учится с гувернанткой. Да и куда ему в армию. — А что такое? — Болеет много. Яша совсем останавливается, замирает, пальцы сцепив в замок. — Болел. Раньше. Сейчас лучше уже, а то бывало… я когда из гимназии выпускался — помнишь? Еще бы Саша не помнил. — Доктор говорил, зиму не переживет. Сашу придавливает холодным весом этих слов, отголоском тревоги за далекого маленького человечка. Пережил же? Пережил, хорошо. — Я тогда совсем шальной был, — говорит Яша задумчиво, глядя в стену над сашиным плечом. — Так и порешил — если не отпустят на каникулы, ухожу из гимназии. — Как? — Да вот так. Брошу учебу, уеду домой. Только бы Эраста не упустить. Какое к черту значение имеет все остальное? Саша молчит, паузу в разговоре заполняет снова щебетание с первых рядов и стоны кого-то, чьи кудри пытаются в последний момент уложить в прическу. — Хорошо, что ты попал домой. — Да, — соглашается Яша. — Да, хорошо. Своими глазами увидел, как он с постели встал впервые с осени. Яша смотрит в стену, Саша — в блестящие пуговицы его костюма, в них отражается его круглое перевернутое лицо. Внутри что-то беснуется, горит, старая обида вспыхивает и переживается заново, но по-новому. — А ты не подумал просто сказать директору, что у тебя брат болен? Яша срывается на короткий смешок, переводит все же взгляд, заглядывает Саше в глаза. — Не подумал. Я тогда вообще не очень думал. Испугался. Вот так просто. Саша первым отводит взгляд, он помнит, какое лицо у Яши, когда он всерьез напуган, это жутко. — Яш, — зовет тихо. — М? — Скажи честно. Я когда в училище пришел — ты меня вспомнил? — А тебе важно? Вроде бы и нет, но Саша из принципа кивает. Закусывает яблочную на вкус губу. Ждет. — Вспомнил. Внутри отдается слабым трепетом и следом — смутным скользким недовольством. Ой ли. Яша? Ой ли? —…после дуэли, — заканчивает Яша мягко, понизив голос, чтобы ненароком не призвать на тайну лишние уши. — Когда тебя пороть собрались, говорили про гимназию, про личное дело… я раньше понимал, что лицо и фамилия знакомы, но сопоставить не мог. Саша опускает ресницы. Странное дело, тут бы обидеться, пожалуй — неужто Яша не мог запомнить, кого подставляет? — но Саше приятно, что Яков не стал врать, чтобы понравиться, чтобы отблагодарить таким странным образом за помощь. Пусть он так… со своими дворянскими дружками, пожалуй. — Брата покажешь? — Ой, Сашенька, не испытывай судьбу, — усмехается Яша, и через пару минут его уже зовут готовиться к выходу и разговор умирает сам собой, но Саша ждет с нетерпением возможности выйти из-за кулис и высмотреть в зале похожего на Яшу мальчика — может быть, он сможет ему подмигнуть. А пока любуется, глядя на Яшу — стройного, яркого, живого, как движется он по сцене, красивый, гибкий, талантливый до безумия. Думает — с восторгом приятным, ласковым — не человек, а двадцать слоев грима и секретов, Яша-Яша, я совсем тебя не знаю, не правда ли? Влюбляется снова.