море, в котором я плыл и тонул

Валера устал. От душной Москвы, от перерыва между сезонами, от отношений, которые стремительно расползаются по швам — у него хоккей, у нее учеба, вечная занятость, пугающе малое количество общих тем. Валера скорее готов звать ее своей сестренкой, чем любимой девушкой. Валера устал от Тарасова. Нет, не так… Валера устал видеть и не иметь возможности подойти ближе, прикоснуться? Валера старается не думать в эту сторону. Затем и отправился один, в южную глушь, на дикие скалистые пляжи, к желтым от солнца травам, к темным силуэтам кипарисов. Просыпаться и слушать тишину, мерный плеск волн. Потом — идти по намеченному еще в Москве маршруту. Валера любит людей, но одиночество он любит тоже, и это одиночество — оно совсем особенное, не такое, как в шумной Москве, где в каждое мгновение ты помнишь, что за тонкими стенами есть сотни, тысячи, миллионы других людей, хороших и злых, умных и глупых. Глазастых. Наблюдающих. Здесь нет постоянного взгляда в спину. Здесь нет комитетов и наблюдателей. Здесь нагретый песок, солёный морской воздух, густая тишина, зуд в приятно усталых от нагрузки ногах. Это немного похоже на беззаботную солнечную Испанию его детства. Валера хотел бы разделить это с Анатольвладимирчем. Ему бы тоже — расслабиться. К Валере солнышко прилипает загаром ровным, золотистым. Испанская кровь. Валера бреется исправно — а то обрастет щетиной, будет белым подбородком на фотографиях светить. С радостью бы не брился, забыл бы обо всем совсем — тоже с радостью. Валеру захватывает образ Анатольвладимирча с обгоревшим носом и влажными, растрепанными волосами. Валера тихонько фыркает себе под нос, улыбается мягко. Валера не забрасывает тренировки. Мог бы — отпуск, да и пешком он ходит столько, что любой тренер сказал бы, что этого достаточно. Но Анатольвладимирч — не любой, и у Валеры даже мысли нет, что можно его подвести. Приседает, отжимается, потом долго жадно пьёт. Потом ныряет в прозрачную зеленоватую воду. Бесшумно спускается ко дну, переворачивается, чтобы сквозь море увидеть пятнышко солнца, затерявшегося в далёком небе. Когда-то он так впервые — через зал, через ледовую арену — увидел Анатольвладимирча. Так же не мог отвести взгляда. Так же слышал голос Гуся — доносящийся словно из другого мира. Анатольвладимирч плавает поди как чемпион. Валера долго лежит на дне, представляя себе, как они молчаливо гоняют по морю — кто быстрее, кто дальше. Молчание кажется уютным. От влажного, полураздетого Анатольвладимирча тяжело перехватывает дыхание, Валера всплывает и ещё долго пытается отдышаться. Валера встряхивает мокрой головой, плавно гребет к берегу. О таком лучше не думать на глубине. О таком лучше не думать вообще, но Валера слаб. И честен с собой. Он идет по берегу к палатке. Смуглый, с очень четким рельефом мышц — сказалось спартанское питание, тренировки, ходьба пешком и плавание. Валера вытягивается на коврике, подставляется лучам солнца, опускающегося ниже к горизонту, уже не обжигающего. Теперь можно и подумать. Представить. Слой за слоем. Вязаная кофта — мягкая, крупная вязка, шерсть немного вытянута на локтях. Светлая рубашка — плотная, приятная наощупь, прикоснулся однажды, по делу внимание тренерское привлечь было нужно. Валера не знает, есть ли под рубашкой майка. Иногда он представляет, что она там есть — белая, прилегает плотно к коже. Иногда думает, что нет. И с каждой расстегиваемой пуговицей открывается глазам больше… Горячий песок под спиной жарит кожу. Валера помнит — тогда, когда тронул, плечо Анатольвладимирча тоже было горячим под его ладонью. Руки мерзнут всегда, а сам горячий, будто лихорадит его. Будто жар внутренний в нем такой силы, что кожей чувствуется. Валера думает, везде ли Анатольвладимирович будет так горяч. Валера думает, обожжется ли он, коснувшись губами ямки меж его ключиц — он видел, она есть. Когда Анатольвладимирч снимает галстук и расстегивает ворот после важных встреч, хоккеист Харламов становится недееспособен. Пятнадцать кругов вдоль бортика, Ва-ле-ра, что ворон считаешь? Он хорошо помнит его голос. Так хорошо, что всем телом вздрагивает, губу по привычке прикусывая — нельзя, ни звука. Нельзя? А здесь — разве нельзя? Валера осторожно зубы стиснутые разжимает, пробует еле слышно — выдыхает. Всхлипывает. Шепчет — совсем беззвучно. А-на-то-лий. Вла-ди-ми-ро-вич. Губы — острые, твердые, изящные — в его воображении изламываются веселой и немного злой усмешкой. Можешь, когда захочешь, хоккеист Харламов. Хочу, соглашается Валера беззвучно. Могу. Нет, не могу. Касаться вас — пальцами, губами. Чувствовать жар, исходящий от кожи. Не могу. Но хочу. Представить же можно? У Валеры хорошее воображение и память. Он уже наловчился собирать и склеивать маленькие — абсолютно обыденные, абсолютно нормальные — кусочки в мозаику. Это же у него в голове, только у него, никому не навредит, так ведь? Анатолий Владимирович запускает руку в волосы. Анатолий Владимирович запрокидывает голову и выдыхает сквозь зубы. Анатолий Владимирович скидывает с плеч вязаную кофту. Анатолий Владимирович смотрит долгим взглядом, темными глазами душу вынимает. А-на-то-лий Вла-ди-ми-ро-вич. Размеренно волны накатывают на берег. Размеренно дышит хоккеист Харламов. Ласково гладят его взмокшую кожу солнечные лучи. Ласково он ведет ладонью вниз по груди, по животу. Ласково? Нет, нет. Анатольвладимирович не будет ласковым. Стальной, железный человек. Скорость и эффективность. Без нежностей. Валера проводит по коже ногтями. Валера впивается пальцами в свое бедро, представляя, что чужая рука оставляет там синяки. Как на тренировке, только лучше. Валера представляет, как нежно прикасается к тонким и твердым губам. Разозлился бы он, посмеялся бы над нежностью щенячей, взглядом восторженным? Нет, нет. Пусть вопьется в губы, пусть целует жарко, внутренним своим жаром Валеру заполняя. Пусть прикусывает губы, чтобы болели потом. Как мышцы после тренировок. Валера закусывает нижнюю губу, легкий ветер подхватывает его тихий стон. Анатольвладимирч щадить не будет, не сделает скидок на неопытность. Хотел? Получай. Валера представляет, как чужой язык вторгается с тренерской, командирской уверенностью. Не вдохнуть. Что такое, Хар-рламов, что-то не устраивает? Нет, нет. Все хорошо. Правильно. И-де-аль-но. Поторапливайся, Ва-ле-ра, пока мы тут — канадцы тренируются. Валера вздрагивает на этом «мы», губу закусывает, пальцами под резинку пляжных шортов лезет. Ва-ле-ра, повторяет мысленно. Рука сильная, крепкая. Прохладные пальцы. Шершавая, огрубевшая кожа на самых подушечках, царапает немного — больно. Хорошо. А ладонь — мягкая. Валера знает, Анатольвладимирч касался — похлопать по плечу, по щеке, накрыть руку своей. Да. Накрыть руку своей. Будто показывает, как правильно клюшку держать. Пальцы сплетаются. Не терять ритма, Ва-ле-ра. Раз-два-три. Ды-ши. Смотрел бы в глаза своими черными. Огонь в них, сжигающий Валеру. Смотри на меня, Валер-ра, смотри мне в глаза. Ускоряет Валера движения рукой, дышит прерывисто, постанывает тихо — привык таиться, привык к «нельзя». Посмотри на меня, Ва-ле-ра. Валера выгибается, стонет глухо. Потом обмякает на коврике, ветерок влажную кожу холодит. Смотрит Валера в небо прозрачное. Переворачивается на живот, утыкается лицом в полотенце, в горячий песок под ним. Вдыхает запах — соленого морского ветра, чистой ткани, немного — своего же пота. Пытается представить вместо этого запах Анатольвладимирча — ускользающий, далекий. Ты не можешь просто подойти к тренеру и прижаться носом, потому что тебе нужно надышаться. Ты вообще ничего не можешь, Ва-ле-ра. Пустые фантазии. Лучше бы ты думал про хоккей — только так тебе быть с ним. Пора возвращаться в Москву. Валера весь маршрут прошел, четко уложился во время. Валера принимает холодный душ на городском пляже — бодрит, но Валере не привыкать к контрастам. Он бы мог остановиться перед поездом в какой-нибудь гостинице, но Валера не хочет. До скрипа моется под холодной водой в тесной кабинке. И он счастлив — знакомый холод, совсем скоро на лед. Совсем скоро он увидит Анатольвладимирча. Перепады температур Валере привычны.

***

Валера на лед выкатывает, звеня от восторга. Отпуск — это хорошо, а только ничто не заменит того чувства, когда на коньки встаешь. Ну, кроме одного. — Анатольвладимирч! — Смотрите-ка, чебаркуль явился, — усмехается Тарасов. Мерцают черные глаза. У Валеры сердце колотится так, словно он уже всю норму откатал. — Что-то рановато, до тренировки еще добрых сорок минут. Никак из другого часового пояса пожаловал? Медленно взглядом обводит, у Валеры под кожей — жаркий песок раскаляется. — Переименовать тебя, что ли? В Испанию? А? — Какая Испания, Анатольвладимирч, — улыбается от уха до уха. — Черное море! — Ну-ну. А загорел как в Африке. Валера улыбается еще шире, хотя казалось бы — куда. — Так две недели же, Анатольвладимирч. Я и на лед вот… не выдержал. Соскучился. — Ну раз соскучился, — снова мерцает взглядом Тарасов, — так приступай. Круги по полю, Хар-рламов. Живо-живо. — Да, Анатольвладимирч! Анатольвладимирч! — всего мгновение, пока он не оттолкнулся от бортика, не оставил тренера за спиной. — А вы? — Что — я, Ва-ле-ра? — Скучали? — Вот сегодня на тренировке и прочувствуешь, как я скучал, Валер-ра! Рычит, а в глазах смешинки огоньками пляшут, у краешек глаз тонкие морщинки расходятся. Улыбается Валера широко, солнечно — тепло южное волнами прокатывается по ледовой арене. Как не плавится стойкий лед от такого бьющегося, живого пламени в Валере?

***

Смотрит Тарасов, как номер семнадцатый круги выписывает прилежно, а тепло дурное внутри все не унимается, все мешает собраться. Ему бы уйти в кабинет, ему бы готовиться — первая тренировка в сезон, нужно будет всю команду в стальной кулак. А он смотрит. Ва-ле-ра. Скучал. По льду скучал, по команде, по тому, чтобы голос срывать, крича на вас, бестолочей. Только ли? А, Толя? Смотрит. Валера коньками искры высекает, липнут ко лбу мокрые волосы. На льду — а жарится, пыхтит, разгоряченный. Нет-нет да поднимет голову, бросит взгляд на тренерское место у бортика — и пуще прежнего ногами работает. Улыбка живая с лица не сходит. Скучал? Скучал, Толя?