walkin in time

      В первые дни лета, когда я только перебрался погостить к своей бабушке на побережье моря, я нудно валялся в своей комнате, обдуваемый ветром старенького вентилятора, мощности которого хватало ровно на то, чтобы гонять разгорячённый воздух по замкнутому помещению, и от этого, в попытках облегчить хоть немного свои муки, я открывал небольшое окно настежь с дверью и лежал плашмя прямо на полу, наблюдая за плавно раздуваемыми занавесками и вслушиваясь в цикличный стрекот цикад. Я не любил гостить у бабушки.       Здесь, совершенно на отшибе, где сеть почти не ловит и заканчивается полоса пляжа, что раскинулась вдоль всего острова, людей почти не бывает, а по утрам, редкими лодками, когда солнце еще не встало, старые рыбаки уплывали за каменистый утёс и ловили там морских угрей, распродавая их уже ближе к полудню на рынке. Мне казалось, что время здесь остановилось. Но на второе утро вторника я увидел его. Спускаясь по притоптанной тропинке к морю, что вела прямиком от задней калитки бабушкиного домика, я решил искупаться на закате, когда жара палящего солнца спадала и оставался лишь разгорячённый воздух. Большим белым пятном, в свободной и, видимо, на не один размер больше футболке, в сочетании с голубой яркой панамкой, на совершенно пустом пляже он сидел, сгорбившись в запятую. Я обогнул его по левой стороне, чуть поодаль, на комфортном для незнакомцев расстоянии и, стянув с себя футболку, с разбегу зашел в море, окунаясь в солёную воду с головой. Температура воды и воздуха была на одном уровне, и, лишь заплыв чуть дальше от берега, я ощутил прохладу, касающуюся моих ступней. Разворачиваясь и оглядываясь на берег, лавируя где-то между мелкой ряби волн, я пытался окинуть взглядом пейзажи мест, где часто бывал в детстве, и вспомнить какими они были ранее, но ярким бельмом на фоне был этот мальчишка, сидевший прямо по середине ширины пляжа - двадцать шагов по песку от травянистого обрыва тропинки и двадцать шагов по песку до ласкающих берег волн. Зарываясь ногами в песок, по самые щиколотки, упёршись тонким локтем в не менее тощее колено, что выглядывало из-под довольно коротких розовых шорт, уже изрядно выгоревших на солнце, он подпирал ладонью голову, а в другой руке грациозно держал какую-то замысловатую квадратной формы книжку, читая ее с очень серьезным выражением лица. На доли секунд он перевел на меня безразличный взгляд, моргнул и вновь опустил глаза на бумажные страницы. Больше он на меня не смотрел. За те короткие минуты, во время которых я успел разглядеть его в тот вечер, я понял, что не видел его раньше здесь никогда. И вовсе не то чтобы я бывал здесь часто или же знал каждую собаку в округе, просто что-то в этом парне выбивалось из общей местности, и он не вписывался в здешний пейзаж. Он был слишком худой, слишком бледный. Совсем не похожий на местных жителей, загорелых и в меру, по-здоровому упитанных. А, возможно, мне просто хотелось так думать, потому что я мечтал где-то в глубине найти такую же страдающую душу, как и я, которую занесло на этот остров дурными обстоятельствами, мало зависящими от нас.       Когда я покидал пляж, то он всё так же продолжал подпирать свою голову и лениво, большим пальцем руки в которой держал книгу, умело перелистывал страницы, так и не сменив позу, словно все его тело окаменело и превратилось в одну из статуй Тольхарубан. Неспешно поднимаясь босыми ногами по притоптанной траве, я оглянулся у самой калитки, наблюдая, как огненный шар, окончательно поглощенный гигантским синим китом, затухал отголосками мандариновых румяных щечек по полосе горизонта. Он так и не оторвался от своей книги, чтобы понаблюдать за закатным маревом. В этом месте я любил закаты больше всего.       Проснувшись ближе к полудню следующего дня, я спустился на предкухонную веранду под большим деревянным навесом, который плотным полотном покрывала гибкая, десятиметровая лиана клематиса, что благоухала в более жаркие часы еще сильнее. Приятный бордово-малиновый цвет ярко контрастировал с прозрачно-голубым небом, поэтому я обожал прятаться в его тени, выпивая с утра стакан теплого молока или свежего витаминного сока, оставленного специально для меня. Ближе к обеду бабушка настояла, чтобы я доехал навестить своего друга детства, что жил в паре кварталов на юге от нас, а заодно справиться у их семейства, о поросятах, что держались на их ферме.       Выкатив велосипед из сарая, я прокрутил педали и пустился вниз по горке, пролетая по редким неровностям и откуда-то взявшемуся мелкому гравию. Перед поворотом направо, куда уходила дорога на рыбный рынок, на самом его углу, стояла фруктовая лавка под зеленым тканевым навесом. Разгоняясь посильнее для более эффектного входа в поворот, я выставил правую руку в сторону и схватил первое, что попалось с прилавка. В моей ладони оказалась сочная половина красного апельсина, дедушка, выскакивающий из-за прилавка, что-то кричит мне в след, но я лишь заливаюсь смехом, засовывая ополовиненный апельсин к себе в рот. Сладкие струйки сока обильно стекают с моего подбородка по руке и пачкают белую футболку оранжевыми кляксами. В этот момент я чувствую себя счастливым. Чем ближе я подъезжал к ферме, тем больше в моем сознании всплывали воспоминания из беззаботных дней, когда в твоей голове нет ничего, кроме шального ветра и мыслей о мандариновом щербете тетушки Джу. Но не успел я толком слезть с велосипеда, как с высокого крыльца выбежал юноша, преодолевая расстояние между нами за считанные секунды. Крепкие, сильные объятия заключили меня в тугие тиски, не оставляя между телами ни миллиметра, обдавая жаром. Я ответно обнял старого друга и провел по его выгоревшим волосам ладонью, закрывая глаза, поддаваясь доброму теплу, заполняющему все мое израненное сердце. С Ханёном так было всегда.       В те времена, когда я еще мог прибывать на острове по несколько месяцев, Ханён, озорной мальчишка, чуть старше меня, был шальной занозой в моей заднице, бегающий за мной увилистым хвостиком. - Сону-я, - отстраняясь от меня, но все еще крепко держа за плечи, будто до конца не веря, что это и в правду я стою перед ним, - Когда ты приехал? Надолго? Почему ты не позвонил мне сразу? Вопросы бесконечной вереницей обрушились на меня чуть изменившимся голосом, с приятным бархатным окрасом, что красиво хрипел в ушах глухим звоном. Я улыбался ему в ответ, зарывая пальцы в его выжженные солнцем, почти рыжие пряди. Такую вольность я давно не мог себе позволить. - Хён, как там хрюшки? - стараясь улыбаться как можно шире, я перевел тему, в нежелании отвечать на вопросы которыми мне не хотелось теребить истинную причину моего прибывания тут. Крепко перехватив меня за ладонь, сжимая своими довольно мягкими, но местами мозолистыми руками, просияв в одночасье он потащил меня к ближнему хлеву восторженно тараторя. - Матушка Фе, в начале недели разродилась! Шесть прелестных поросят! Ты должен их сейчас же увидеть, я не успел еще дать им имена, но, - Ханён отворяет деревянную дверь, впуская в прохладный хлев душные потоки воздуха и пыльные солнечные лучи,- Ты только посмотри на них! Он отворяет невысокий загон и шагает вовнутрь, устраиваясь под боком большой и довольно жирной свиноматки. Крохотные поросята, оживившиеся приходом хозяина фермы, быстрыми точными движениями атакуют колени Ханена, в буквальном смысле запрыгивая на него. - Резвые ребята! - звонко хохочет старший и, поглаживая каждого из поросят, призывает кивком головы мне присесть рядом. Отбившийся из толпы будущий хряк, а пока лишь маленькая розовая, плюшевая тушка, на порядок казавшаяся мне чуть меньше остальных, подбрела ко мне, тычась своим влажным прохладным рыльцем в тыльную сторону моей руки, после чего я дружелюбно развернул к ней ладонь и та начала щекотать меня своим крошечным языком, слизывая высохшие отпечатки апельсина. - Я скучал по тебе, - вдруг ни с того ни с сего начинает Ханён, и я невольно весь напрягаюсь, - Ты совсем редко пишешь и еще реже звонишь, - он теребит в руках соломенную тростинку и я чувствую за собой острую вину, поэтому быстро, стараясь разрядить это непонятное повисшее настроение: - Я вообще-то лайкаю твои поросячьи фотки в Инстаграме! - с наигранной претензией я взмахиваю в его сторону рукой с громкой срывающейся интонацией. На что Ханён быстро вскидывает на меня лицо и, округляя его в оскорбленной гримасе, что донельзя выглядит очень милой и по-детски безобидной, швыряет в мою сторону клок сена, и я, обсыпанный сухой травой с ног до головы, заливисто смеюсь в такт громкому и заразительному смеху старшего. На моих руках нервно дергается поросенок, разбуженный нашими визгами, и легонько меня пинает своими крошечными копытцами, елозя в моих коленях. - Знаешь, все это свалилось на меня в одночасье, словно холодный куш вылило на мою голову. - чуть позже Ханён прячет глаза, разглядывает поросят, травинки вокруг, но не решается посмотреть на меня. - Я был вынужден остаться здесь, с матерю и младшей сестрой. Никто не ожидал, - он запнулся и сжал кулаки. Я чувствовал его боль.       Как-то ночью, еще в середине февраля, когда неожиданно выпал снег, Ханён позвонил мне, долго сопя и глотая слезы в трубку. В тот вечер его отец неожиданно скончался. Это было ударом не только для него, но и для меня. Счастливая семья моего хёна, что на летние времена заменяла мне мою собственную, разваливалась у меня на глазах. Думаю, примерно в тот же момент посыпалась и моя жизнь.       В детстве Ханён часто говорил, что как только окончит школу, то переедет ко мне, будет жить в большом шумном городе и учиться в одном из самых престижных университетов. Но прошлым февралем его мечты были перечеркнуты злой волей судьбы. Ханён принял решение остаться и помогать матери с фермой. Я жутко гордился своим хёном, он принял действительно взрослое решение, но только сейчас я понял, насколько ему трудно это далось. На его лице гуляли желваки и вены надувались кровью. Я видел, как он снова хотел разрыдаться, но не позволял себе этого. Мои проблемы показались мне ничтожно малыми по сравнению с тем, что свалилось на его плечи после смерти главы семьи. Я протянул к нему руку и сжал его кулак своим. Ханён тяжело вдохнул воздух в легкие и стер тыльной стороной ладони одну единственную слезу, скатившуюся по крылу носа. Мы молчали и этого было достаточно.       Распрощавшись с Ханёном около десяти часов вечера, я дал ему обещание сыграть с ним и его друзьями в волейбол на общественном пляже, поэтому, обусловившись о времени, я отправился домой. Теплота ночи ласкала мою кожу приятным ветерком рассекаемого мной воздуха. Дышать становилось чуть легче, как только солнце скрывалось за горизонтом, но от земли, конечно, все еще парило жаром, и местами асфальт становился совсем вязким, что вызывало у меня жуткое желание наезжать в эти расплавленные лужицы бетонного цвета. Подъезжая к парадному входу, я долго возился с замком на калитке, который частенько заедал и вынуждал прикладывать больше сил, чтобы сдернуть шпингалет вверх. В этот самый момент, когда язычок мне поддался, за моей спиной, в паре домом от нас, раздался металлический скрежет и лязгание тяжелой калитки. Я от чего-то судорожно обернулся и заметил очень знакомый силуэт, слабо подсвечиваемый тусклыми фонарями улицы. То был Он. Плавными движениями выскальзывая из-за высокой каменной ограды, он плыл словно тонкая тень, обтекаемая черным шелком с рисунком, выполненным в японском стиле, вышагивал вдоль пыльного поребрика, слегка прихрамывая на одну из ног. Я наблюдал за ним словно завороженный и очнулся только в тот момент, когда силуэт скрылся за поворотом, ведущим к питьевой колонке. Долго не думая, я толкнул велосипед в глубь калитки и под грохот упавшего метала ринулся за ним вниз по улице. Наверное, мне, и правда, нечем было заняться.       Неудачное поступление в университет выбило меня из колеи. Еще одна попытка во втором потоке не увенчалась успехом, и общественное мнение, давящее на меня тяжелым грузом, дало трещину в моем сознание. Попытка суицида также провалилась с треском и меня откачали в отделении скорой помощи. Расстроенная, заплаканная мать, слишком серьезный отец и бесконечная череда походов по психологам привели к тому, что в моей голове огромным капсом крутилось одно большое слово "ЛУЗЕР". Ничего не смог. Чувство угрызения совести и слезы матери отбили последующие мысли о смерти, уж слишком она много в меня вкладывала, и я не мог распоряжаться подаренной ей жизнью так пренебрежительно по отношению к ней. Она так просила. Оставив, собственно, эти мысли позади, я все никак не мог найти сил, чтобы двигаться дальше, и тогда мать решила, что "природо-терапия" смогут вдохнуть в меня новые силы и желание к жизни. К сожалению, здесь от скуки хотелось повеситься еще больше. Но матери я этого не говорил.       Подкрадываясь к углу здания за которое он повернул, я аккуратно выглянул за него, вылавливая в слабом свете пижамный силуэт. Он продолжал двигаться в том же направлении, что я и предположил впервые, но в руках у него не имелось ничего из сопутствующих тому атрибутов, кроме маленького, фольгированного прямоугольника. Пройдя еще пару домов, и свернув всё-таки к колонке, я вышел из своего укрытия и последовал за ним. Я не мог дать своим действиям какого-то четкого объяснения и не мог оправдать самого себя. Меня необдуманно тянуло к этому парню. К его загадочности, какой-то надменной таинственности, что отпечатывалась на его лице безразличием, что застыло отголосками времени. Притаившись за очередным углом, откуда меня было бы не видно, я был удостоен наблюдать весьма интересную картину. Присев на корточки, прижимая колени к груди, он выдавливал содержимое пакетика в маленькую пластиковую тарелочку, что была, видимо, им же припрятана в довольно высокой траве у водяной колонки. Белый, в большое черное пятно, кот вертелся вокруг него, тёрся об него головой, нырял под руки и всячески лоснился к нему, выклянчивая пару поглаживаний по короткой шерстке. Все то время, что дворовый кот уплетал приготовленное для него угощение, парень наблюдал за происходящим в полнейшей тишине, вновь будто окаменев в неподвижной позе, и только после того, как кот окончил трапезничать, юноша уселся поудобнее прямиком на пыльную дорогу, широко расставляя ноги. В его тонких кистях дрожала пушистая соломинка, которой он дразнил раззадоренного кота. И в этот момент мое сердце остро кольнуло. Он улыбался. На его, как мне казалось, безжизненном лице вдруг просияла невероятная улыбка. Мягкая, нежная, полная искренней радости и заботы. Уголки губ вздернулись вверх, оголяя белые зубы. Округлые яблочки скул сделали его лицо полным жизни и энергии. Он словно сиял. Сверкал изнутри, окрашивая этот темный угол яркими красками своей улыбки. Я потерял времени счет. Казалось, словно я тонул, в ушах был глухой звон, а в легких не оставалось места для воздуха. И второй раз я был вырван из этого забытия его шорохом, когда он поднимался с земли и отряхивал пижамный штаны. Я отпрянул от стены, о которую облокотился, и ,не давая возможности себе опомниться, рванул к дому, не желая быть замеченным и застигнутым врасплох. Я мчался в беспамятстве, не оглядываясь, слыша только собственное сбившееся дыхание и бешено бьющееся сердце, что качало кровь по моим километровым венам. Я влетел во двор, быстро захлопывая за собой калитку, так и бросив велосипед на лужайке. И смог отдышаться только в собственной комнате. Подпирая дверь спиной, я просидел так не весть сколько времени, боясь пошевелиться. Сердце не унималось. Стучало как бешеное, и я вновь и вновь прокручивал в воспоминаниях его улыбку. В ту ночь я плохо спал.       Просыпаясь утром от настойчиво пробивающегося солнца сквозь прозрачные занавески, я чувствовал себя жутко разбитым. Выглядел так же: помято, взлохмачено. Волосы не укладывались, и, нацепив кепку, я вяло вывалился из дома, уже жалея о данном Ханёну обещании.       При вступлении на зыбкий песок, в кеды моментально насыпает. Радостный Ханён, завидевший меня издалека, активно машет руками во все стороны, подзывая к натянутой возле спасательного поста сетке. Не улыбаться Ханёну в ответ не получается. Он быстро знакомит меня со своими друзьями из лагеря, в который ездил год назад, и, кажется, ребята приехали из самой Америки, чтобы погостить пару недель у него. Высокий темноволосый и довольно стеснительный оказывается Кевином. Его улыбка почти наравне с ханеновой - заразительная. Второй чуть пониже и что вечно таскает за собой гитару - Джейкоб. У него приятный голос, и он недоуменно хлопает глазами, когда не понимает корейского. Третий вообще шебутной. Шутит вечно, выкаблучивается, а сам носит розовые плавки и такого же цвета панамку. Гордо зовет себя Эриком. Все они оказываются этническими корейцами, что явно облегчает мне жизнь тем, что не приходиться ломать голову и изъясняться на английском. Солнце палит по открытым плечам, а по вискам стекают соленые капли. Счет 16:23. Спотыкаясь о собственные ноги в попытке отбить мяч, я зарываюсь руками в песок, еле не ткнувшись в него лицом. Мой взгляд тут же цепляется за сидящего под спасательной башней темноволосого паренька. Кажется, в этот момент я все же глубоко вдыхаю клубы песка, слезно закашливаясь. Он. Сидит в тени вышки и читает свою книжку. Хмурый, словно ноябрьская туча. В тот момент, когда слезы сходят с моих глаз, а Ханён перестает трепыхать надо мной как наседка, я вижу его пристальный взгляд, направленный прямо на меня. Совсем нечитаемый. Он моргает также медленно, как в первый раз, и вновь утыкается в книгу. Внутри все ухает и обрывается.Хочется подскочить на месте и встряхнуть его за грудки. Да что он себе позволяет? Насмехается надо мной вздумал?Следит за мной? И тут я заливаюсь неожиданной краской, вспоминая, что это как раз таки я буквально вчера вечером следил за ним. И весь пыл сходит на нет, заменяясь стыдом и еще каким-то непонятным мне чувством. Джейкоб говорит, что сходит за холодной водой, принимая мой стыд за перегрев. А Эрик гонит меня в воду, чтобы я охладился, и думаю, это единственная, действительно хорошая мысль из его головы. Мне хотелось скрыться подальше от этого загадочного парня. От его пустого, но в то же время до костей пробирающего взгляда, что заставлял мое сердце сходить сума. Под вечер начало казаться, что у меня визуальные галлюцинации. Потому что он стоит в дверном проеме моей комнаты и смотрит на меня. Белизна его рубашки, усыпанной в мелкий синий огурец, и такой же белизны узкие джинсы, что плотно обтягивают и без того тощие бедра, заставляют мои глаза болеть, но я не моргаю, по прежнему продолжая разглядывать подпирающий дверной косяк силуэт. - Твоя бабушка, видимо, приняла меня за одного из твоих друзей и любезно пустила в дом. Я просто хотел знать, все ли с тобой хорошо? На пляже ты знатно нахватался песка. - его голос отдает эхом в черепной коробке и мой подбородок клацает от так трудно скрываемого удивления. - Нуу,- тянет он и его брови скрываются под пушистой челкой, - Видимо, беспокоиться не о чем. - и, отталкиваясь от косяка и разворачиваясь, он направляется к лестнице. Я прихожу в себя только, когда он скрывается из моего поля зрения, и тогда, срываясь с места, я кричу ему вслед: - Стой! - я догоняю его на пол спуске со второго этажа, и вновь замираю, как истукан, - Ты...не хочешь выпить со мной молока? Кажется, глупее предлога я не мог придумать. Мы сидим на веранде под пышноцветием клематиса. Он медленно потягивает молоко, довольно легко и вальяжно сидя напротив меня в пол оборота и закинув ногу на ногу. - Сколько тебе лет? - задаю я стандартный вопрос, не зная, что спросить еще. - 19, а тебе? - он небрежно зачесывает челку на затылок, но она распадается неровным пробором обратно. - 19, - и тут же нетерпеливо добавляю - Апрель. - Март. Он улыбается. Я умираю, стягиваясь тугим узлом внизу живота.       Я отворяю калитку и топчусь напротив него. Разглядываю вокруг все что угодно, но подкожно чувствую его пристальный взгляд на себе и как только перехватываю его, то он тут же отводит его в сторону и делает шаг к выходу. - Слушай, - вновь окликаю его, - Ребята завтра хотят пойти в автоматы. Хочешь с нами? Он недолго думает и кивает согласием. А у меня холодеет по загривку и покалывает на кончиках пальцев. - Меня это, кстати, Сону зовут. - опомнившись добавляю я. - Я знаю. - салютует он мне и подмигивает, растягивая губы в лисьей улыбке. Я кажусь сам на себя не похожим.       Переминаясь с ноги на ногу, я чувствую как ладони потеют и списываю это на аномальную жару, но ни как не на то, что я дико нервничаю, ожидая его у входа в игровые автоматы. Ребята о чем-то громко разговаривают, шутят и смеются, отчего я только по инерции растягиваю губы в кривой улыбке, не понимая над чем, собственно, смеюсь. В прострации вылавливаю плывущий на нас силуэт. Высокий, стройный. Он подходит к нашей компании и легко улыбается: - Хёнджун, - приветственно кланяется он. - я Эрик, - парнишка протянул ему руку в европейском приветствии. Крупную ладонь Эрика обвила тонкие пальцы Хёнджуна, и я заметил как его кисти усыпаны блестящими перстнями, а на тонком запястье весели сразу несколько браслетов-цепочек с маленькими иконками крестиков, полых кружков и маленькое сердечко. В ушах, словно повторяя узоры браслетов, висели длинные цепочки-сережек с крестами и кольцами. Вторые - колечки и хеликс точь-в-точь как мой. - Вообще-то он Ёнджэ, - смеется старший, - я Джу Ханён, это Кевин и Джэйкоб. - Что? Почему их ты представляешь англоязычными именами, а на моем акцентировал? - возмущается Эрик и все мы взрываемся смехом, что помогает нам сбросить напряжение.       В игровых автоматах, в напускном полумраке, где нет стойкой жары и снует море незнакомого народа, мы забываем о времени и отдаемся играм сполна, выясняя, что Эрик неплохо подает в бейсболе и что он даже занимался им какое-то время. За первенство в пенальти мы боремся с Ханёном почти насмерть, но год тренировок в средней школе помогает мне одержать верх над старшим. Джэйкоб оказывается очень пластичным, когда они с Кевином соревнуются в танцах, и я вновь подмечаю что у Муна стеснительная улыбка, что привлекает к нему внимание. Хёнджун ни в какие подвижные игры с нами не играет, предпочитая стоять в стороне и пить свой черничный бабл-ти. Но оказывается на удивление шумным в настольных и компьютерных играх, а в стрельбе из лука ему нет равных. Я наблюдаю за ним в этот момент особенно пристально, когда тетива лука касается его губ и дергается, издавая свистящий звук стрелы. Где-то на заднем план разбивается мое сердце.       Ближе к вечеру Эрику в голову стукает идея пляжного пикника у костра, что кажется всем весьма интересным занятием, и мы перебираемся на пляж ближе к нашему дому, где нас точно никто не потревожит. Пара баночек пива, сухие паленья, что с треском горят в высоком костре и звуки настроенной гитары Джейкоба под его мелодичный и бархатный голос. - А ты, почему ты приехал сюда? - Ханен смотрит на Хёнджуна. - По состоянию здоровья, - коротко отвечает он, взяв в руки длинную палку и тормоша ей костер. - Чем ты болен? - тут же влезает в разговор Эрик, и Ханён незамедлительно и устало шикает на него, толкая в бок. - Блин, Ёнджэ, нельзя задавать такие бестактные вопросы! - старший заламывает брови, уставляясь на него. - Что? Всем же интересно, разве не так? - попытался оправдаться младший, но Ханён продолжал качать головой, - Как ты вообще узнал, что он не от сюда, он же не говорил об этом? - Это элементарно, - хён снисходительно улыбнулся, готовый подтрунить над иностранцем,- У него в речи совершенно нет и намека на диалект, ты ведь понимаешь, что я сказал? Эрик на долю секунды опешил, и его растерянное лицо вызывало у меня и Ханёна смех.       Я не владел диалектом в совершенстве, но будучи маленьким из-за того, что проводил здесь много времени, я хорошо его понимал. Конечно, за столько времени и отсутствие практики я вряд ли смог бы сразу заговорить на нем в Сеуле, но стоило мне услышать диалект в голосе Ханена, как в моем сознании зашевелились воспоминания, и я словно окунулся в волшебство детства. Я взглянул через языки пламени на Хёнджуна, который ,тоже ничего не понимая, изгибал брови, и, словив его взгляд, я прошевелил одними губами, расшифровывая сказанное старшим на диалекте ,"ты же понял что я сказал?". В ответ он еле заметно улыбнулся. - После окончания старшей школы, - качая головой, тихонько начал Хёнджун, - У меня было достаточно баллов, чтобы поступить, но у меня диагностировали дисфункцию сухожилия задней берцовой мышцы. Я был вынужден пройти лечение, меня прооперировали. Восстановление нормальной функции мышцы - долгий процесс. Я не смог пройти прослушивание, а без него зачисление на курс акробатики и современного танца бесполезно. Баллы не имеют главную роль, если ты не умеешь танцевать, то будь ты хоть золотым медалистом всей Кореи, тебя не возьмут. - он раздосадовано выдохнул тяжелый воздух из груди и я услышал в нем разочарование, обиду, злость, все то, что я испытывал, когда пытался поступить в университет, но раз за разом проваливался. Его взгляд стал в одночасье будто стеклянный, и мне захотелось его обнять. Я почувствовал в нем отражение своей души.       Когда пиво было выпито, а одна из струн на гитаре все таки лопнула, было принято решение расходиться по домам. В тихой глади моря блестела полукруглая луна, освещая своим белым светом все вокруг так же хорошо, как если бы был пасмурный день. Мы поднимались по притоптанной тропинке к задней калитке бабушкиного дома. Ребята гулким эхом отдалялись вдаль по берегу, отправляясь в другую сторону. Хёнджун остановился, оглядываясь назад, и я, не почувствовав за собой движения, обернулся на него. В ледяном свете луны он выглядел еще более загадочно, прикрывая свои веки, он протянул тонкую кисть вверх, пытаясь словно достать до небосвода, прикоснуться длинными пальцами к глади лунного диска. Бледный, грациозный, словно принц из сказок, на которых я вырос. - Такая маленькая, - тихо прошептал он, - Такая маленькая по сравнению с тем светом далеких звезд, что мы видим,- он начал водить рукой по черноте, прикасаясь к лучикам рассыпанных страз по небу, - Многие из них уже не существуют, а свет от их жизни все еще доходит до нас. Это так красиво. Это ты - красиво. В моей голове пронеслась только эта мысль, словно новый сверх взрыв произошел в моем сознании, и я созерцал рождение новой звезды, до которой я мог дотронуться рукой. - Я хочу завтра съездить на ипподром,- он опустил руку и одернул край рубашки, - Поедешь со мной? -он оборачивается на меня через плечо и половина его лица скрывается в тени, делая образ до невозможного притягательным. Я утвердительно киваю в ответ.       В душном автобусе раннего утра слишком много людей, большая толкучка, и Хёнджун, усевшись у окна на одиночное сиденье, прислоняется к окну, оперевшись на локоть и закрывая глаза, слушает что-то в своих беспроводных наушниках, а я нависаю над ним, радуясь тому, что имею такую возможность: разглядеть его еще ближе, запомнить каждый блик на его лице, запомнить оттенок смолистых прядей. И даже на выезде из города, когда народ уже почти весь вышел и большая часть пассажиров, остались только два старики да мы с Хёнджуном, я продолжал стоять над ним, послушно охраняя его сон, наблюдая, как лучики игривого солнца, стараясь пробиться сквозь густую листву деревьев аллеи, щекотали гладкую кожу на его лице. В седле Хёнджун выглядит как рожденный для верховой езды. Словно его тело было создано для того, чтобы повторять плавные движения за грациозным животным. Белая хлопковая рубашка Хёнджуна, что была накинутая поверх черной облегающей футболки, развиваясь парусником. Солнечные лучи бликовали на его бледной коже и блестели зайчиками от сережек-колечек. Ветер застревал в его волосах, и я завидовал этим потокам ветра что с такой легкостью могли прикасаться к нему. Он предложил пройтись рысью вдоль побережья, возле которого и располагался ипподром. Я не смог ему отказать, хоть и не был так уверен в седле, как он. Следуя за ним, я не стремился вырваться вперед, ловя себя на мысли, что созерцать эту широкую спину могу довольно долго. Он часто оборачивался на меня и лучезарно улыбался. Он был счастлив. Свободен. Я чувствовал это в каждом его движении. Ловил каждую его улыбку полную жизни. Будто бы его мечты не обрушились пару месяцев назад. И мне хотелось улыбаться ему в ответ. Мне хотелось отпустить свою боль. Чуть позже, сидя в небольшой придорожной кафешке, которую Хёнджун зарекомендовал как лучшую в этой округе, мы заказали по стаканчику желе и уселись возле открытого окна с видом на побережье. С моря дул легкий бриз и еле заметно колыхал занавески из органзы. Хёнджун с удовольствием уплетал свое клубничное желе и со стороны могло показаться, что он полностью доволен своей жизнью. Я же нехотя тыкал ложкой в оранжевый студень и наблюдал за его вибрациями, так и не приступив к своему десерту. Меня подмывало ему рассказать. - Почему обычно ты выглядишь таким хмурым? - начал я издалека, разрушая комфортную тишину, повисшую между нами. - Не знаю, - он усмехнулся, прищуривая глаза в улыбке и закусывая край ложечки, потянулся ко мне, - Мама говорит, я уже родился с таким лицом и с детства смотрел на всех с презрением, хотя, ничего подобного я не испытываю. - закончил он мысль, залезая своей ложкой в мой стаканчик. Я наблюдал как желейное месиво расходится под натиском металла и как оно забавно подпрыгивает на ложке, пока он подносит его к своему рту. - Ты любишь желе? - я никак не мог оторвать взгляда от его губ, расплывающихся в улыбке. - Это мое хобби, - покушаясь вновь на мандариновое желе, заявил он. - Я думал, ты любишь танцы. - от моего вопроса его лицо резко перекосило неожиданностью, вновь вырисовывая на нем безразличную хмурость. - Это мой воздух, - коротко ответил, он опускаясь на свое сиденье. - Ты же сможешь еще танцевать? - я опустил взгляд на его нервно гуляющий кадык. - Я надеюсь, - он откинулся на спинку стула и встряхнул головой, почти закрывая глаза челкой, - Иначе, я не знаю чем заниматься. Повисла тишина. - Я пытался покончить с собой. - тихо произнес я, глядя прямо ему в глаза, - Я пытался поступить в университет дважды, но каждый раз проваливался, - я воткнул ложку в желе и оставил ее там торчать. Злость вновь подступила к горлу тяжелым комком, застила глаза быстро образовавшейся влагой - Я ненавижу это, после, как меня откачали, время словно остановилось, вцепилось в меня мертвой хваткой и тянет назад. В те противные разговоры одноклассников, перешёптывание учителей, в косые взгляды знакомых родителей. Словно я был один, я не мог больше улыбаться. Изо дня в день одно и то же. Разговоры-разговоры, осуждающие взгляды. Будто бы я не пытался. Я учился, я старался, из кожи вон лез на этих дополнительных занятиях, в которые родители вбухивали уйму денег, но, видимо, я так высоко замахнулся. Я слишком поздно осознал, что хочу именно в этот университет. Я немного не дотягивал, но у меня упрямый характер, я уперся как баран в него, и, наверное, где-то осознавал, что не потяну, но после первого провала, гордость дала трещину, и я пошел на принцип. Но не смог выдержать этого в итоге. Ненавижу то, что общество заставляет меня чувствовать себя неполноценным. Я закончил свой монолог, тяжело дыша. Перед глазами расплывались собственные руки, сжатые в болезненный узел. - Никто из них не знает? - он сделал акцент намекая на друзей и толкнул мою ногу под столом, и я поднял на него взгляд, отрицательно качая головой. Он понимающий кивнул мне в ответ и еще пару раз прикоснулся больной лодыжкой к моей ноге. Это меня успокаивало. Он меня успокаивал. После того, как я раскрылся ему, время словно запустило новый ход. Солнце всходило и заходило не по расписанию, а по улыбке Хёнджуна. Мы часто встречались на рассвете, и я рассказывал ему о здешних рыбаках, которых знал еще будучи совсем ребенком. А после мы расходились досыпать или же прятались под навесом клематиса, впадая в легкую дремоту на развешенном мною гамаке, найденном в сарае. По вечерам же, провожая закат, Хёнджун рассказывал мне о том, что такое модерн и чем курбет отличается от сальто. И когда солнце было полностью поглощено бездонным синим созданием, мы шли ужинать в компании моей бабушки, что души ни чаяла в моем новом друге. Но больше всего мне нравилось быть на пустом пляже за бабушкиным домом и наблюдать, как увлеченно он читал, пока я плавал к скалистым берегам. Весь мокрый, я прилег на растянутое покрывало, на котором уже сидел Хёнджун, по-прежнему уткнувшись в книгу. Я нагло толкнул его колени, заставляя выпрямить ноги, и уложил на них свою мокрую голову. Хёнджун громко цыкает, но голову мою не скидывает и только смотрит сверху вниз. - Что ты там все читаешь? - я выхватываю книжку из его рук и принимаюсь неаккуратно листать. - Ал..Алек..сей То-лы-сы-той, это еще что? Русский? - я вскидываю на него брови, а он лишь усмехается мне в лицо. - Аэлита. - заканчиваю я, - Что это? Звучит как та книга, как ее, тоже русского, - я хмурюсь, смакуя, на языке похожее слово, - ну, та где мужик совращал девочку! - Хёнджун громко смеется и тычет мне пальцем в лоб с завидной силой, что я брыкаюсь, ойкая от боли, и перехватываю его тонкое запястье, отползая ближе к колену. - Это совершенно не одно и то же. Набоков, - Хёнджун с легкостью произносит непривычный набор букв и чуть откидывается назад, - описывал в лолите влечение к юным девочкам, в частности Доллорис, здесь же, в этом романе, - он забирает книжку из моих рук и раскрывает на первой попавшейся странице, - Толстой описывает путешествие на Марс, где-то так в 20-х годах прошлого столетия, - Хёнджун быстро пробегается глазами по строчкам и зачитывает в слух,- "На набережной Ждановки зажглись фонари. Тусклый закат багровым светом разлился на пол-неба. И вот, медленно раздвигая толпу, появился большой автомобиль комиссара Петербурга. В сарае изнутри осветились окна. Толпа затихла, придвинулась". Я заворожённо вслушиваюсь в каждое прочитанное им слово. Наблюдаю за быстро шевелящимися губами. Гармонично. Но книга не интересовала меня так же сильно, как он. - Пойдем в море. - перебиваю его я, на что Хёнджун запинается, допуская в тексте ошибку, и растеряно опускает голову на меня вниз. - Что? - аккуратно переспрашивает он. - Пойдем в море, - вновь повторяю я и усаживаюсь в горизонтальное положение с надеждой глядя на него. - Ты же знаешь, я не могу сильно напрягать ногу, - Хёнджун откладывает книгу в сторону, глядя на меня с некой печалью. - Да, и поэтому я понесу тебя. - воодушевленно восклицаю я, щипая его за шорты, - Снимай и пойдем. Он смотрит на меня еще с пол минуты, в то время как я настойчиво треплю его за разноцветную ткань и после, тяжело вздыхая, принимается расстёгивать рубашку. Он оказывается не таким костлявым, как я думал ранее. Худоба наших тел приходиться почти одинаковой, разве что руки его и ноги чуть тоньше моих. Мятная ткань плавно сползает с его широких, красивых плеч, оголяя довольно бледную, ровного, молочного цвета кожу. Я одергиваю себя секундой позже, когда понимаю, что засмотрелся непозволительно долго, и натыкаюсь взглядом на его ядовитую ухмылку. Ступая по мягкому песку, я зашел в воду по колено и подозвал к себе Хёнджуна, разворачиваясь и чуть приседая, приглашая забраться на спину. Он игриво надавливает на мои плечи и легко запрыгивает на меня, обвивая тонкими ногами мои бока. Я перехватываю его под коленями и шагаю в глубь водного пространства. "Легкий" единственная мысль только проскользнула в моей голове, и я погрузился под воду уже по грудь. Не придавая особого значения, я провел руками по внутренней стороне его бедра где держал его, проводя руками уже по голени, покрытой тоненькими, жесткими волосками, заставляя его обхватить меня ногами, фиксируя их в замок. Он послушался к моим движениям и перехватил меня руками за шею, фиксируясь объятиями крепче. Я нырнул вперед, отталкиваясь от песчаного дна и нехило хлебнул соленой воды, закашливаясь, и испуганно, скорее от неожиданности, умывая лицо морской водой, наливая соли еще и в глаза. Жутко щипало.Хёнджун звонко хохотал над ухом, но крепко держался меня. Я отдышался и повторил попытку также неумело. Мы шли ко дну. - Это самая забавная идея как утопить себя, - не унимаясь в смехе, Хёнджун прижимался к моему уху. - Я занимался плаванием, - отплевывая воду, оправдывался я,- Правда мне было лет шесть и занятия два. Он загоготал пуще прежнего. Но в его голосе не было ни намека на зло или насмешку. Его это забавляло. - Ладно, go к берегу, Титаник, - он ослабил хватку и совершил попытку слезть с меня, но я еле доставал до дна, держась на плаву лишь с помощью рук. И стоило ему совершить пару движений, как он стремительно, не ощутив твердого дна под собой, опустился под воду почти с головой. Я дернулся в сторону берега, хватая его за руку и, стоило мне почувствовать более твердую почву под собой ступая на стопу полностью, я потянул его на себя, хватаясь за него второй рукой, прижимая к себе вплотную и заставляя обвить меня вновь ногами. Он сидел на моих бедрах чуть откашливаясь и часто моргая от противно стекающих капель прямо в глаза. Его лицо было прямо напротив моего. С перепуга я плотно вцепился в одну из его тощих ляжек, а другой рукой прижимал его под ребрами к своей груди. Он зачесал мокрые пряди назад и в полузакатном солнце его слегка оттопыренные уши просвечивали розовым. Он смотрел на меня в ответ. - Ты мне нравишься, - выпалил я на одном дыхании, сам не до конца осознавая произнесенных мною слов. Хёнджун моргнул пару раз, а после растекся в одной из самых теплых улыбок, которую я когда либо от него получал: - Ты мне тоже, - я по прежнему крепко сжимал его в своих объятиях, - Поэтому можешь называть меня - хён и быть более неформальным, - и я готов поклясться, что он почти промурлыкал это, подмигивая мне. Я окончательно опешил. - Еще чего, - наконец фыркнул я, - У нас не такая большая разница, чтобы звать тебя хёном, - затараторил я на панмале*, расслабленно выпуская воздух из легких. - Так и быть, - качнул он головой чуть набок, - Отпусти меня, я на берег пойду. Я опустил глаза под прозрачную воду натыкаясь на плотно сжатые пальцы на его бедре. - Ага, сейчас, пошел он! Залазь на спину, я ж затащил тебя сюда, мне и выносить. - я ослабил хватку и позволил ему коснуться ногами дна, при этом я перехватил его тонкое запястье, чтобы не думал возмущаться, забрасывая его на свое плечо. В тот вечер внутри меня сломалось еще что-то, но на этих обломках появилось совершенно иное чувство, не вызывающее у меня ни сомнений, ни стыда. Я уже был пуст, был без смысла и не боялся ничего потерять. Я впервые чувствовал что делаю что-то действительно правильное.       Где-то примерно через неделю на остров обрушился сезон дождей. Ветреная погода и проливные дожди втаскивали меня в апатичное состояние и придавали вялости. Я спал до самого обеда, просыпался под звонкий бой капель дождя по подоконнику и, натягивая одеяло до самых ушей, вновь погружался в прерывистый сон, пока желудок не выталкивал меня на кухню. А порой вечерами заглядывал Хенджун с промокшими брюками по щиколотку, и мы устраивались с ним в гостиной, пересматривая все части звездных войн. В один из таких, более-менее устоявшихся вечеров, когда синоптики прогнозировали отдаление циклона, Ханён позвал нас на барбекю, поэтому, выкатив свои велосипеды, мы с Хёнджуном отправились вниз по горке. Сильный дождь нагнал нас на полпути, колеса вело по колее, и я окликнул Хёнджуна, чтобы переждать ливень на ближайшей автобусной остановке. Одежда противно липла к телу и от легкого ветра все тело пробирало насквозь. Не хотелось лишний раз шевелиться, лишь бы противная ткань не облегала своей прохладой. Хёнджун стоял чуть левее меня и мелко содрогался от дрожи, зачесывая липкие пряди со лба. Очередная белая рубашка прилипала к его телу, словно вторая прозрачная кожа, светилась в полумраке вечера и манила меня словно мотылька на ночной фонарь. - Ты весь дрожишь, иди сюда, - мой голос звучал сухо и неуверенно. Я подошел к нему со спины и растирая его продрогшие плечи, прижался к его спине грудью, заключая в объятия. Меня самого колотило изнутри, но я мог лишь надеяться, что он не почувствует моего сбившегося сердцебиения. Но Хёнджун лишь откинул голову мне на плечо и прикрыл глаза, постепенно переставая покрываться холодящими судорогами. Я отпустил голову ему на плечо, прикасаясь прохладной щекой к мягкой коже на его шее. Он даже не пошевелился. Я чувствовал как легкий пульс бился в его жилах, и он невесомо поглаживал мои, сцепленные в замок на его груди, руки. Внутри меня все стягивалось тугим узлом, я вдыхал его влажный аромат, смешавшийся с запахом дождя, заполняя им легкие до отказа. Хёнджун прижался ко мне чуть плотнее и мне стало страшно, я зажмурил глаза и боялся пошевелиться. Мой пах упирался в его ягодицы и с каждой последующей секундой ситуация становилась только хуже, с нарастающей твердостью в низу живота. Хёнджун повторил движение и я беззвучно простонал, опаляя его плечо разгоряченным дыханием,а уже в следующую секунду я отпустил его, подходя к краю остановки, стараясь перевести дыхание незаметно. Я не оборачивался на него: - Дождь почти утих, думаю нам стоит отправиться сейчас, пока он не припустил снова. - и, забирая велосипед под его тихое "да", я вновь выкатил под прохладные капли дождя. Я почувствовал себя окончательно пропавшим и заполненным чувствами до отказа одновременно. И, кажется, в полной мере я это осознал, когда мы сидели на заднем дворе Ханёна, погода все еще оставалась мерзкая, к вечеру, когда распогодилось, дул холодный ветер, почти пробирающий до костей. Хёнджун сказал, что обожает наблюдать за огнем и ему непременно нужно торчать на этом холоде. Я почему-то не мог оставить его одного, хоть он и отлично влился с эту компанию, я все еще чувствовал за него ответственность, поэтому, стащив огромный плед из комнаты Ханёна, я спустился вниз и, усаживаясь рядом с ним, укутал нас в махровое покрывало, залезая в него почти с головой. Спустя буквально пару минут, я почувствовал как чужая рука поползла по моему колену. Я ошарашенно уставился на совершенно спокойного Хёнджуна, который продолжал засыпать Кевина вопросами про маринад для мяса и по сколько минут стоит выдерживать с каждой стороны кусок, чтобы получить ту или иную степень прожарки. А тем временем его тонкие пальцы, оглаживали мое колено и поднимались чуть выше. Я издал какой-то слишком жалкий звук и подавился воздухом, когда мысли в моей голове дали сбой. Я понял, что не чувствую ни отвращения, ни разочарования, ни стыда. Я просто крошусь на глазах, когда осознаю, что эта хитрая лиса, произнесенные мной слова пару дней назад, восприняла совершенно правильно, а сейчас словно пытается надо мной поиздеваться и проучить за секундную слабость, проявленную в трусости. Хенджун отвлекается от разговора и поворачиваясь на меня, чуть обеспокоено смотрит в мои глаза: - М? - только и произносит он, на что я отрицательно мотаю головой натыкаясь на удивленный взгляд Кевина. Тонкая кисть соскальзывает с колена и переплетает свои длинные пальцы с моей ладонью, успокаивающие поглаживая косточки палацев. Я еще глубже укутываюсь с головой в плед и прячу взгляд с цветных кляксах ворсинок, ответно сжимая чужую ладонь. Ветер треплет выбившиеся волосы на макушке, а я до крови кусаю щёку изнутри, пытаясь скрыть свое смущение. Оставшийся вечер проходит в немного нервной обстановке для меня. Хенджун при любой удавшейся возможности пытается ко мне прикоснуться, шепчет на ухо смешные замечания про ребят, дергает за край моей толстовки, обнимает со спины, а в конце укладывает свою голову на плечо и кимарит под приятные аккорды Джейкоба. И когда мы катим под откосную горную дорожку возле рыбного рынка, в моей голове один лишь леденящий ветер, но я уже все решил для себя.       Я чуть отстаю от него, когда он притормаживает у калитки к своему дому, а я уже на ходу слезаю с велосипеда и под яростный звук несчастного метала приближаюсь к нему. Хенджун только и успевает облокотить велосипед о высокий забор, как я рывком разворачиваю его к себе и целую. Резко. Мы ударяемся зубами, и я чувствую металлический привкус крови во рту. Но ни я, ни он ни обращаем на это внимания. Я прижимаю его то ли к себе, то ли к холодному забору. Я просто разрываюсь на части от чувств. Он опускает ладони мне на затылок. Тонкие замерзшие пальцы погружаются в мои волосы, и я начинаю скулить. Хёнджун толкается в меня бедрами и я чувствую, как внизу все горит. Скручивает ноющим приятным чувством, обдает жаром. Теплые языки вступают в безумный танец. И я думаю только о том, чтобы это не прекращалось. Я скольжу руками по широким плечам, ныряю под огромный ханёнов свитер и прикасаюсь к разгоряченной коже, заставляя Хёнджуна выгнуться в спине еще ближе. Он сжимает мои бедра тонкими пальцами, словно полосуя их ожогами и учащенно толкается в меня, трется, прижимается. Мне не хватает воздуха, и я отстраняюсь, утыкаюсь лбом в изгиб оголенной шеи. Слышу его тяжелое дыхание, что смешивается вместе с моим, чувствую, как он опаляет кончики моих ушей. Эти ложные фрикции кажутся запредельными, не запрещенными, а именно запредельными. То, о чем я не мог позволить себе почему-то думать с его участием, но в тайне неистово желал, боясь представить что-то возможное. Я хриплю громко, кусаю белый изгиб шеи, слышу как он шипит, задерживает дыхание и покрывается крупной дрожью, передавая ее мне. Я сотрясаюсь в невинном оргазме. И он слабеет в моих руках ответно. - Черт, - выдавливаю я спустя пару минут как дыхание более менее приходит в норму. Мы по-прежнему стоим у забора. Я прижимаю его спиной к холодной поверхности, одной рукой сжимая за талию, а второй поглаживаю по смолисто-черным волосам. Он сипит в капюшон моей толстовки, сжимая обе руки на моей талии. Все, о чем я прошу его в тот вечер, это не раствориться на рассвете. И он смиренно кивает мне в ответ.

*THE BOYZ -시간이 안 지나가(Walkin' in time)

Самолеты на Чеджу приземляются каждый час, если бы их на внутреннем рейсе было бы больше, то и того чаще.       Хёнджун непривычно много разговаривает и почти все время улыбается, а у меня сводит низ живота и хочется, чтобы это противное ноющее чувство исчезло из моей жизни, поэтому я свожу брови, чувствуя, как кожа на лбу напрягается с каждой секундой сильнее. - Эй, Сону, пойдем подойдем ближе, посмотрим, как они взлетают! - Хёнджун подрывается с места и мчится в другую сторону огромного зала, где стеклянные окна уходят в самый пол. Он быстро пересекает пространство, лихо снуя между толпой только что прилетевших людей на остров. Я совершенно не успеваю за ним, врезаясь в проходящих туристов и оказываюсь, как потерянный, болтаться в огромном скоплении людей словно по волнам бескрайнего океана. Я теряю его из виду и меня охватывает паника, я жадно хватаю воздух ртом, но он застревает где-то в горле и легкие изнутри обжигает спертым воздухом, который я не могу из себя вытолкнуть. Я зажмуриваюсь, понимая какому абсурду подвергаю себя сам. Доли секунд кажутся мне целой вечностью, тянущейся бесконечной вереницей капель времени. Толпа передо мной начинает редеть, и я улавливаю яркие солнечные лучи, разрезающие прохладный воздух аэропорта, словно толщу воды, прорываясь на глубь синеющих просторов. Возле самого окна, в своей безупречно белой рубашке с смолисто черными волосами, стоит Хёнджун, купающийся в ярких отблесках дневной звезды. Прекрасный и таинственный, как всегда. Я вновь задумываюсь над тем, не сошел ли я сума в первые дни лета в своей душной комнатушке на втором этаже бабушкиного дома. Между нами расстояние шагов в двадцать и ни единой души больше, а мне кажется словно это непреодолимая пропасть, и, сделав шаг, я просто утону. Разорвусь на части. Хёнджун оборачивается на меня через плечо, по всей видимости, чувствуя мой растерянный, тяжелый взгляд, замерев на секунду, улыбается. Так ярко, так нежно и в тот же момент так печально и счастливо. Кажется, будто он вкладывает в эту улыбку всего себя. И я почти готов разрыдаться, чувствуя, как скопившейся и застрявший воздух давит на меня. Он подзывает меня к себе, и я плетусь, не чувствуя собственного тела, словно шарнирная игрушка в умелых руках кукловода Хо. С боку от нас, за прозрачной толщей стекла, растирается несколько взлетных полос и видны коридоры гейдов. - Ну ты чего? - Хёнджун почти шепчет, но я слышу только его голос, потому что весь шум уходит на задний план. Все, что я могу сделать - это зажмуриться, когда его тонкие пальцы касаются моей ладони и переплетаются вместе с моими, тяжело выдыхая. - Я улетаю лишь на прием ко врачу. Ты же понимаешь это, да? - он дергает меня за руки, и я болванчиком качаю головой в согласии. - Я просто... - мыслей в голове ноль и все, что хочется, это сгрести его в свои объятия и не отпускать. К чёрту мир, к чёрту все, что не касается нас двоих. - Ты такой дурак, - беззлобно раздается смешком из его уст, и он тычется лбом о мой. Я изворачиваюсь словно маленький ребенок, чтобы сказать ему что-то обидное, но что бы я не сказал, ему кажется, сегодня ни по чем, и стоит мне только взглянуть ему в глаза, как теплые, мягкие губы касаются моих и дарят, наверное, самый чувственный поцелуй. Спокойный, размеренный, ленивый, словно он никуда не торопиться и не исчезнет через пару мгновений. И я чуть расслабляюсь, отдаваясь на его волю. Мимо проплывают люди, поднимаются в небо железные птицы и таят секунды, зажатые между нашими губами. Все вокруг словно замирает, никто не обращает на нас внимания, мир крутится дальше, кроме нашей маленькой вселенной. Я сжимаю его ладонь сильнее. Вдыхаю урывками его свежий запах и пытаюсь держать себя в руках, не думать о том, что могло бы случиться завтра, или вообще, не повстречай я его тем знойным вечером на пляже, сгорбленного, в нелепой голубой панамке и футболке на несколько размеров больше.       Принимая билет из рук миловидной девушки, мы стоим самые последние в очереди на посадку. Хенджун закидывает портфель на одно плечо и удаляется к широким дверям, ведущим к коридору самолета. Напоследок он дарит мне свою лисью ухмылку и скрывается за поворотом. Я еще долго смотрю в пустоту где он был совсем недавно. Девушка закрывает двери, скрывая из моего вида, последний призрачный силуэт Хёнджуна. Самолет взмывает в воздух под рев мощных моторов. В кармане вибрирует телефон, я почти без интереса вглядываюсь в экран телефона, а сердце перестает стучать. "Теперь и мое время словно остановилось, вцепилось в меня мертвой хваткой и тянет назад. К тебе." Самолет набирает высоту, стремительно уносясь вверх. Мое время останавливается повторно и я впадаю в анабиоз. Разве что это приятное чувство, и я готов застрять в нем уже добровольно. Лишь бы он вернулся вновь. _______________ *Панмаль (반말 букв. "полуречь") используется при обращении к младшим членам семьи (детям, братьям и сестрам, племянникам и племянницам), друзьям, младшим одноклассникам, или тем, с кем вы имеете близкие отношения.