Часть 1
21 декабря 2018 г., 14:47
Питер зверски опаздывает. Ладно, хорошо, он опаздывает всего на три минуты, но принимая во внимание, что это Питер, которого ждет Тони, который неожиданно освободился раньше и изнывает на солнцепеке уже минут двадцать как — Питер зверски опаздывает, окей?
Тони поправляет темные очки и облокачивается на перила моста, смотрит вниз на блестящую воду. На блестящее кольцо у себя на пальце.
Кольцо не долетает до воды, пойманное паутинкой, и спружинивает прямо Тони в руку:
— Мистер Старк, вы уронили!
Питеру идет лето. У него легко выгорают волосы, и высыпают светлые веснушки на носу, и… и Тони определенно нужно перестать думать об этом.
— Я заметил, — хмыкает Тони и отпускает кольцо снова. Оно разбивает стеклянную поверхность воды под мостом с неслышным плеском.
— А… Я не должен спрашивать про мисс Поттс, да? — озадаченно бормочет Питер, переводя взгляд с воды на Тони и обратно, и Тони неожиданно свободно вздыхает, разворачиваясь к перилам спиной и расслабленно откидываясь на них. Оказывается, он смирился с этим гораздо раньше и даже не заметил.
Люди вообще не склонны замечать, когда не болит.
— Мы разорвали помолвку, — легко поясняет Тони, и Питер моргает недоуменно, будто до него туго доходит:
— Но… Почему? — у него подрагивает голос, и Тони запрещает себе фантазировать о причинах. Самообман не в его правилах.
— Я назвал не то имя не в тот момент.
— Какое? Когда? — Питер непонимающе морщит лоб, пока Тони не снимает очки, чтобы красноречиво на него посмотреть, и вот это выражение осознания — это лучшее, что Тони видел в своей жизни. Питер краснеет жарко, до слез, и прячет лицо в ладони, и Тони мучительно долго и подробно представляет, как взъерошивает ему волосы: какие они на ощупь? Дернется ли Питер от прикосновения? Подастся ли за рукой? Что будет, если зарыться пальцами, погладить затылок, ему нравится, когда трогают голову? Шею?
Так, все. Хорош.
***
Они весело переругиваются, пока Тони, по уши в машинном масле, анатомирует одну из первых моделей Марка, а Питер, сидя на соседнем столе, задвигает ему откровенную дичь о своем понимании теории суперструн, когда их неожиданно прерывает сигнал: пришло сообщение. — Читай, — бросает Тони Пятнице, не отвлекаясь от вскрытого Марка, и вскидывает голову, когда слышит какой-то странный фон, похожий на шум улицы, и сдавленный шепот Питера: — Только не это… — Только не что? — спрашивает Тони и осекается: Пятница проигрывает видео. Судя по ракурсу и тому, как прыгает камера, — это запись с фронтальных камер костюма. — Мне кажется, вы должны сказать ему, — раздается из динамиков голос Карен, и Питер где-то за плечом Тони отчаянно скулит, сползая на пол и закрывая лицо руками: — Выключи, Пятница, пожалуйста, выключи… — Как? — произносит его же голос почти с теми же интонациями. — «Мистер Старк, я влюблен в вас до печенок?» Я же умру на месте. — Тогда не говорите, — рассудительно откликается Карен, и слышно, как Питер тяжело и шумно вздыхает: — Тогда я тоже умру, но медленно и мучительно. От тоски. — Я могу сказать, — предлагает Карен, и запись обрывается. Тони медленно оборачивается на съежившегося под столом Питера, прячущего лицо в колени и полыхающего ушами, но даже рта раскрыть не успевает: снова звучит сигнал о принятом сообщении. Когда Тони видит себя же в мастерской стоящим напротив Дубины, то первым делом порывается приказать остановить: Пятница не посмеет его ослушаться, — но Питер рядом медленно поднимает голову, и Тони просто не может. Это нечестно по отношению к нему. Пятнице хочется врезать: даже это просчитала, мерзавка, не случайно же в таком порядке показывает. У нее не бывает случайностей. Будь что будет. — Дубина, ты умеешь считать? — звучит голос Тони, и сам Тони обреченно сжимает переносицу пальцами, чертыхается, вспомнив, что руки у него по локоть в масле, а значит, теперь еще и лицо; тянется за ветошью. Питер, все еще сидя на полу, во все глаза смотрит, как Тони на видео обрушивается в кресло, закидывает руки за голову и толкается ногой, медленно раскручиваясь. Дубина в счете не очень. — Я старше его в три раза, — продолжает Тони. — В три! Я помолвлен, в конце-то концов! Какого ж черта я не могу перестать думать о нем? Как… — голос обрывается, хрипит, — как он улыбается. Это кошмар какой-то. — Тони трет лицо, оборачивается: — Дубина, что бы ты сделал, если бы втюрился в Паркера? В Питера? — Он снова крутится, задумчиво смотрит в потолок, и видео заканчивается. Тони не может заставить себя посмотреть на Питера, зато очень может позволить себе разнести Пятницу в клочки: — Объясниться не желаешь? — Я… — неуверенно начинает Питер, приняв его звенящий от ярости голос на свой счет, но Тони нетерпеливо отмахивается: — Пятница, твою мать! — Вы бы не признались друг другу иначе! — протестует Пятница, но Тони жестом приказывает ей замолчать. — Заткнись и включи Иокасту, — говорит он почти спокойно, и голос Пятницы звенит под потолком почти обиженно: — Это была идея Карен! — У Карен другой хозяин, а тебе я велел заткнуться. Еще одна такая выходка, и я не просто тебя деактивирую, а сотру к чертовой матери, это ясно? Все, ты в опале, выключайся. — Тони глубоко вздыхает, слушая звуки аутро и интро, с которыми Иокаста заменяет Пятницу. — Иокаста готова к работе, сэр, — чопорно здоровается она. — Молодец, проводи мистера Паркера… — В смысле?! — перебивает Питер, и Тони наконец-то поворачивается к нему. Это ошибка: Питер смотрит с такой дикой смесью отчаяния и надежды, что выгнать его у Тони рука не поднимется. — Нам надо… надо поговорить, разве нет? — Питер делает шаг вперед, потом еще один, вставая вплотную; он уже слегка перерос Тони, так что тому приходится приподнять лицо. Питер напряженно всматривается ему в глаза, шепчет одними губами: — Пожалуйста. Тони зажмуривается, медленно переводя дыхание. Настало время для правильных взрослых решений. — Не о чем, — твердо говорит он, не открывая глаз: нельзя, стоит ему увидеть наверняка умоляющие глаза Питера, и сопротивляться станет невозможно. — Ничего не выйдет. — Почему? — все еще шепчет Питер, и Тони запоздало понимает, что это не специально: у него просто отнялся голос. От этого у него самого в горле перехватывает — и сжимает окончательно, когда Питер невесомо берет его за плечи, толком не зная, позволят ли ему. — Посмотрите на меня, мистер Старк. Пожалуйста, — говорит он почти умоляюще, и Тони, конечно же, не может не открыть глаза. — Меня зовут Тони, вообще-то. — Питер прерывисто вздыхает, повторяет на грани слышимости: — Тони, — и от этого Тони ведет не по-детски, так, что приходится снова зажмуриться, тряхнуть головой, чтобы все-таки выговорить: — Питер, нет. — Но почему?! — У Питера неожиданно снова прорезается голос, и это придает Тони сил: он сбрасывает его руки, делает шаг назад, чтобы рявкнуть в ответ: — Потому что я старше тебя почти на тридцать лет! На тридцать чертовых лет, понимаешь ты это?! — Лучше, чем ты думаешь! — Питер злится, сжимает кулаки и удивительно напоминает себя четыре года назад, когда отчитывал его после инцидента с баржей. — И знаешь что? Мне плевать! Какая, к черту, разница? Я же… — он осекается, взгляд становится почти щенячьим, беспомощным, и, кажется, снова садится голос: — Я же люблю тебя. А… а ты? Ты любишь меня?.. — Это не имеет значения, — глухо говорит Тони, и Питер подпрыгивает на месте от негодования: — Это все, что имеет значение! — Ты говоришь так сейчас! — не выдерживает Тони. Почему, почему он не понимает, что ему тоже больно, что он тоже не хочет так, почему не щадит его? Потому что он еще ребенок. Тони переводит дыхание и повторяет: — Ты говоришь так сейчас. А что будет через десять лет? Двадцать? Тебе еще не будет сорока, а я уже выйду на пенсию. Что тогда? — Если эти двадцать лет я проведу рядом с тобой, то тогда все будет замечательно, — парирует Питер, и Тони трет лицо рукой. — Я состарюсь быстрее, чем ты думаешь, Питер. Ты понимаешь, что я умру гораздо раньше тебя? Учитывая еще и реактор и мой, — он взмахивает рукой, — не самый здоровый образ жизни, прямо скажем, — еще раньше, чем мог бы. — Ты не можешь запретить мне быть счастливым сейчас из-за того, что когда-нибудь умрешь! — почти кричит Питер. — Мы оба когда-нибудь умрем! Мы чертовы Мстители, мы можем умереть хоть завтра, оба, понимаешь? Знаешь, о чем я жалел, когда рассыпался в пыль там, на Титане? — Питер тяжело дышит, и Тони отступает, вытягивая руку, будто защищается: он слишком хорошо помнит тот день, это все еще слишком больно, все еще не зажило. — Питер, пожалуйста… — Что так и не признался тебе, — тихо говорит Питер и осторожно берет его за руки. — Я хотел, на корабле, когда Стрэндж куда-то ушел, но… Не знаю, испугался, наверное. Я просто… я не могу так. Тони… Тони, пожалуйста… Пожалуйста, не отталкивай меня. — Иокаста, не беспокоить нас, если на улице не конец света, понятно? — отрывисто приказывает Тони, и Иокаста отзывается мгновенно: — Сделано, сэр. Питер осторожно отпускает его руки, чтобы взять лицо в ладони, и Тони невесомо, дрожаще улыбается. Питер нервно облизывает губы, смотрит вопросительно, неуверенно, и Тони кивает — совсем слегка, чтобы ненароком не вырвать лицо из его рук: — Она смотрит, ты в курсе? — Пусть наслаждается, — хмыкает Питер и наклоняется ближе, едва касаясь губ губами бесконечно долгое мгновение, которого хватает, чтобы Тони сгреб его за затылок и поперек спины, впечатывая в себя: слишком давно хотел, слишком часто представлял, слишком… Слишком. Питер отрывается, беспорядочно и жадно целует его лицо, переходя на шею и заставляя беспомощно откинуть голову, дышит заполошно, и Тони хватает только на то, чтобы предупредить: — Я только что заляпал тебе футболку машинным маслом. — Да какая разница, — выпаливает Питер, целуя его снова; яростный, торопливый и жадный поцелуй, который создает острое ощущение нехватки времени, постепенно замедляется: до них начинает доходить, что это не украденное, что можно не спешить, — и становится почти нежным, трепетным. Тони ослабляет хватку, чтобы бережно погладить Питера по лицу, и смеется, оторвавшись и видя, что оставил у него на щеках черные полосы. Не успевает вывернуться, когда Питер подносит к губам и целует его измазанную ладонь. — Я люблю тебя, — говорит тот и улыбается, и, Господи Боже, кто бы знал, насколько потрясающе он улыбается. — Пит… — шепчет Тони беспомощно и осекается, потому что не может противостоять желанию поцеловать его за ухом, зарыться чумазыми пальцами в волосы, прижать к себе ближе, слушая его звонкий счастливый смех. — Пит, я… — Капитан Роджерс на линии, — объявляет Иокаста, и Тони стонет: — Я же сказал… — Тони, видел новости? — напряженно говорит голос Стива в динамике, и Тони с Питером, в ужасе переглянувшись, одновременно вылетают из мастерской.***
Тони по праву гордился протоколом приоритетов у нанороботов, формирующих костюм. Если уровень повреждений слишком велик и целостность доспеха не может быть восстановлена, они защищают самое уязвимое: живот, почки, глаза, уши и так далее. Тони по праву этим гордился. Сейчас — нет. Сложно гордиться, когда каждый раз, глядя на Питера, видишь две ровные полукруглые выемки в рваном контуре шрама на его юном лице: как будто в пеинте неумело подтерто ластиком вокруг глаза и виска. Длинный ожог начинается в полудюйме от уголка рта, огибает скулу, тонкой струйкой обтекает глаз, чтобы снова разлиться по краю лба и уйти в волосы — потому что кому нужны щеки, да, мистер Старк? Тони объективно сделал все, что было в его силах, они почти убрали такой же шрам от запястья до локтя, зашлифовав его лазером, но к лицу Питер пускать лазер отказывается: боится. Теперь — боится. Он начал отращивать волосы и зачесывать их на правую сторону лица, и это больно почти физически. Тони часто удается найти правильные слова. Он вообще горазд на всякие мотивационные речи, лозунги, даже утешения, но вот в чем самая жопа: чем ближе человек, тем хуже выходит. Вопрос, что делать с Питером, остается открытее некуда. — Выпрямись. Питер замирает и непонимающе наклоняет голову. Тони порывисто вскакивает, подходя вплотную, и мягко, но крепко берет его за плечи, выпрямляя: — У тебя же осанка высший класс, с чего ты вдруг горбиться стал? Голову прямо. И выше… — он осторожно поднимает лицо Питера за подбородок, зачесывает волосы назад, укладывая как обычно, как должно быть, заправляет уже привыкшие к новому порядку и оттого непослушные пряди за уши; не может удержаться и продолжает прикосновение, скользит кончиками пальцев вниз по шее и челюсти. Улыбается мягко. — Другое дело. Сделай выражение лица попроще, я никому не скажу. — Питер неуверенно улыбается, почти так же светло и нежно, как раньше, только чуть-чуть набок: уплотнившаяся кожа щеки не пускает правый уголок рта дальше. И знаете что? Тони находит это очаровательным. Настолько, что не выдерживает и подается вперед, чтобы сцеловать эту улыбку с его губ. Питер замирает, и от него настолько откровенно разит неловкостью и ужасом, что Тони не только отпускает его, но еще и делает шаг назад, машинально поднимая руки: — Извини, кажется, я плохо следил за апдейтами и пропустил, когда перестал быть тебе интересен. Это отдается внутри больнее, чем кажется, больнее, чем должно, но Питер не замечает: глаза у него на мокром месте явно от чего-то другого, чего-то, что Тони не может расслышать с первого раза — так тихо он говорит, снова ссутулившись и опустив голову. — Что? — Не надо меня жалеть, пожалуйста, — шепчет Питер, и Тони неожиданно не находит слов. Кто сказал тебе такую глупость? С чего ты взял, что я тебя жалею? За что? С чего ты взял? — Странно, я думал, ты в курсе, что я не альтруист. Максимум — филантроп, мне проще дать денег на доброе дело, чем его сделать. У меня не так много эмоциональных ресурсов, чтобы ими налево-направо разбрасываться, знаешь ли. — Вы добрый, — выдавливает Питер таким несчастным тоном, что Тони задыхается, и добавляет: — Слишком. — Может, тогда по всем твоим претензиям сразу пройдемся? Слишком добрый, еще что? — Питер наклоняет голову еще ниже, лица уже совсем не видно за упавшими волосами, и Тони мысленно дает себе оплеуху, беспомощно опуская руки. Прикоснуться хочется нестерпимо, но если Питер будет вырываться или, еще хуже, опять замрет памятником неловкости, жечь будет еще сильнее. — Послушай… Мне казалось довольно очевидным, что я не целую людей, если не хочу их целовать. И никакая жалость не способна меня заставить, это бред. Пит, я… Питер коротко качается, шагает вперед, и Тони обхватывает его обеими руками. Красное ухо оказывается прямо у него под губами, и он шепчет: — Ты мне не поверишь, если я скажу, что ты красивый, но это так. Он тебя не портит. Совсем. И даже если… — Тони прерывается, потому что Питер едва заметно отстранился и он счел за лучшее мгновенно его отпустить. — И даже если бы это было не так, какая, к черту, разница? Ты Мститель. У кого из нас нет шрамов? У Брюса разве что, там все шрамы копит Халк. У Тора не хватает глаза, и он все еще первый парень на своей асгардской деревне. Да даже у меня… — подстегнутый неожиданной мыслью, Тони задирает футболку. У него на груди, почти иллюстрируя солнечное сплетение, распускается шрам, оставшийся после реактора. — Я жил со здоровенной уродливой махиной в груди, под которую приходилось вырезать дырки в одежде. Знаешь, как я отлично выглядел, когда от реактора у меня началось отравление? В лучших традициях… — набравшая было обороты речь сбивается вместе с дыханием, когда Питер легко касается шрама кончиками пальцев, бережно обводит бугристое сплетение линий у Тони на груди. Опускается осторожная тишина; Тони, кажется, не дышит. — Мистер Старк, вы правда считаете меня… нормальным? — негромко спрашивает Питер, наконец-то поднимая на него глаза, и за эти глаза Тони готов простить и отдать ему все, что угодно. — Правда. Ты лучше, чем «нормальный», слышишь? И если ты сменишь «мистера Старка» на «Тони», я готов повторять это на постоянной основе. Да, это шантаж. У Питера все такой же потрясающий смех, счастливый и заразительный, и Тони едва не умирает от осознания, что не слышал этого смеха со Дня, Когда Они Так И Не Объяснились Тогда В Мастерской. А потом едва не умирает снова, когда Питер отвечает на поцелуй, и это лучше, чем Тогда. Намного лучше.***
Тони срывается с места прежде, чем успевает осознать, на что среагировал: истерический ор Питера еще раздается в ушах, а ноги уже несут на звук. — Пятница, где? — Голубая ванная, сэр, — вежливо отзывается Пятница, как будто ничего страшного не происходит; действительно, Питер всего-то кричит так, как будто его режут, каждый день бывает. Да даже когда его режут, он так не вопит — особенно когда режут, Тони, к сожалению, знает это из личного опыта, и от этого страх промораживает до костного мозга. Что же там должно быть такое, чтобы Питер так… — Что там? — отрывисто спрашивает он. — Паук, сэр, — все так же вежливо говорит Пятница, и Тони звереет мгновенно: — Да какой, к черту, Паук, я в курсе, что это Питер орет, я тебя спрашиваю, что там?! — Паук, сэр. Домовый, tegenaria domestica. Тони прижимается спиной к стене у двери в ванную. Да что ж с ней сегодня такое, в самом… — Тони, ты? — зовет голос Питера из ванной, причем откуда-то сверху и непривычно высокий. Тони переводит дыхание — была не была — и осторожно отзывается: — Да? — Убери это, пожалуйста, — просит Питер, и Тони все-таки заглядывает в ванную. Пустую. Питер откашливается, привлекая внимание, и Тони задирает голову: тот сидит, вжавшись спиной в угол потолка, и с ужасом смотрит куда-то на пол. На полу сидит паучок — обычный такой, коричневый, с восемью ногами. Он пытается смыться, когда Тони его замечает, но тот быстро выдергивает салфетку из коробки, берет беглеца с пола и морщится от того, как тот хрустит в пальцах. — Прости, друг, другой паук мне важнее, — бормочет Тони, выкидывая салфетку с почившим, блин, tegenaria domestica в мусорку и машинально протягивая Питеру руку, чтобы помочь слезть с потолка. — Реально просто паук. С ума сойти. — Я же говорила, — оскорбленно встревает Пятница, но у Тони нет ни сил, ни желания на нее злиться: он слегка перенервничал, а еще Питер обнимает его крепко-крепко, и целует в висок, и Тони немного не до Пятницы. — Ты так орал, что мне в голову не пришло, что это не очередной доктор Октопус, а она мне — паук. Я решил, она свихнулась: мало, что тревогу не подняла, так еще и говорит мне, что там ты, а кто там с тобой — не говорит. Tegenaria, чтоб ее, domestica. — Но это правда был домовый паук! — не выдерживает Пятница, и Тони отмахивается, глядя, как Питер одновременно заливается смехом и румянцем: — Ой, да помолчи ты уже. — Не смейся надо мной, пожалуйста, но я правда пауков боюсь. Они… стремные, — признается Питер, пряча глаза. Тони все-таки не выдерживает — смеется, и Питер смотрит на него осуждающе: — Я чуть не сдох, когда меня тот самый паук цапанул, а на следующий день влез по стене на потолок и подумал — ну точно кранты, если у меня галюны такие пошли. — Потрясающий феномен, — очень серьезно кивает Тони, давя улыбку, и Питер пихает его в плечо — но даже не думает увернуться от поцелуя. — Я реально так заорал дико? — интересуется он, вытягивая Тони из ванной и оглядываясь в поисках чего-нибудь, куда можно приземлиться. — Лучше б ты в постели так кричал, — мурлычет Тони, толкая его к дивану. Питер смеется ему в губы: — Если б я в постели орал от ужаса, ты бы не обрадовался. — Не поспоришь, — кивает Тони рассеянно. Он занят: у Питера на шее родинка. Тот только смеется снова — Тони обожает его смех, серьезно, — и откидывает голову, подставляясь. — За что ты меня любишь? — вдруг спрашивает он, путаясь пальцами у Тони в волосах. — Явно же любишь, только не допру никак, за что. Тони целует шрам на подставленной щеке — у них ушло много времени на то, чтобы Питер перестал шарахаться от себя же, зато теперь от того, насколько он в себе уверен, Тони с ума сходит. В хорошем смысле. Или нет: иногда сопротивляться желанию наброситься на него при всех почти невозможно. — Почему обязательно за что-то надо любить, почему не просто так? — ворчит он, подставляя затылок под ласковую руку. Питер рассеянно улыбается, перебирая его волосы: — Ну хорошо, что тебе во мне так понравилось? Что-то же точно понравилось, причем явно продолжает нравится, так что явно не лицо… да я шучу, господи, не смотри так. Правда, у меня нет с этим больше проблем, ты же знаешь, — Питер наклоняется, чтобы прижаться губами к губам, кладет ладонь Тони на солнечное сплетение — туда, где под майкой бугрится шрам. Улыбается солнечно: — Спасибо, кстати. О чем я? А, да. Так вот. Не суперсилы, потому что есть Тор, он круче, не примочки, потому что есть ты, у тебя круче… готовлю я посредственно… В общем. Что? Мне правда интересно. Тони смотрит на него — улыбающегося яркой, совершенно мальчишеской улыбкой, хитроватой и абсолютно открытой одновременно, — и гладит по мягкой щеке. — Тебе не приходило в голову, что мне в тебе просто нравишься ты? Питер на секунду задумывается. — А, ну да, действительно. Вот и хорошо. Тони смеется в голос, как не смеялся до знакомства с Питером, кажется, целую вечность, и обнимает его. Крепко-крепко.***
Питер просыпается со счастливой улыбкой, чувствуя руку Тони у себя на животе. Он осторожно пытается выскользнуть из кровати, но рука тут же напрягается — еще сонно, слабо, — и глухой голос Тони раздается откуда-то из-за головы, щекочет шею мурашками от утренней хрипотцы: — Лежать. — Я ненадолго, — шепотом обещает Питер, коротко прижимаясь лицом к его взъерошенному виску, и все-таки садится, спуская ноги на пол. Тони недовольно бурчит что-то, зарываясь носом в подушку, но не протестует, а когда все-таки находит в себе силы приоткрыть один глаз, Питера в комнате уже нет: ходит подлец абсолютно бесшумно. — Пятница, который час? — хрипит Тони и широко зевает. — Одиннадцать часов двадцать шесть минут утра, сэр, — с готовностью откликается та. — Я должна разбудить вас через четыре минуты и подать кофе, но мистер Паркер уже им занимается. — Она делает паузу, будто что-то проверяет, и тут же закладывает Питера: — В данный момент он ищет кнопку включения на кофемашине. Отменить повторный кофе и будильник, сэр? — Отмени, — смеется Тони и переворачивается на спину. Дверь автоматически отъезжает в сторону, пропуская Питера. — Гутен морген, мейн херц, — весело улыбается он. Французский и испанский он выучил еще в школе, так что в колледже взял немецкий и, если бы не ленился заниматься, уже бы его знал — способность к языкам у него была феноменальная, и еще более уникальной ее делало то, что она не относилась к его паучьим силам: Питер, розовея от смущения и удовольствия, признавался, что легко схватывает языки с детства. Тони требовательно протягивает ему руку, но нетерпеливо отмахивается от поданной кружки, и Питер, смеясь, ставит ее на тумбочку, ныряя обратно в кровать, утыкаясь лицом ему в шею. Тони обхватывает его обеими руками, зарываясь носом в волосы и глубоко вдыхая: — Отбираешь у Пятницы хлеб? — Пятница твой дворецкий и супер-пупер помощник, — неожиданно возмущается Питер и даже приподнимается на руках, чтобы закончить, глядя на Тони в упор: — а кофе в постель тебе будет носить твой заботливый бойфренд, понятно? Тони ржет неожиданно громко, как не смеялся давно, и протягивает одну руку за пресловутым кофе: он стоит и безжалостно пахнет так, что не выпить его кажется преступлением. Второй рукой он все еще прижимает Питера к себе. — Не сваливай из постели по утрам в выходные. Тем более общие выходные, — бурчит он в кружку, и Питер поднимает голову, чтобы задать глупый вопрос, но осекается на полдороге и лучисто улыбается: — Хорошо. Тони вряд ли когда-нибудь в этом признается, но он почти физически не может выпустить Питера из рук, не прикасаться к нему долго, не целовать. Это больно в самом буквальном смысле: руки начинает ломить без прикосновений, губы сохнут, трескаются, саднят без поцелуев, в животе скручивает без объятий. Слава богу, Питер обожает все это и обнимает Тони тысячи раз за день, даже если просто пробегает мимо, стремительно обхватывает за талию и целует в плечо, чтобы унестись собираться на работу или учебу, коротко прижимается лбом к затылку, неслышно подойдя в мастерской, если Тони застревает там допоздна. Тони учится у него этому: непринужденной, естественной, сиюминутной нежности. Это оказывается поразительно легко. Потому что ну как, скажите на милость, может оказаться сложным к Питеру прикасаться, если от одного взгляда на него все внутри переворачивается?***
— Пит, ты не видел… — рассеянно спрашивает Тони, заглядывая в шкаф-кладовку-подсобку, где грудой валяются куски раздолбанных Марков, и осекается — Питер кидается ему на шею из пыльной металлической полутьмы, стискивает отчаянно. Тони приходится колотить его по спине, чтобы остаться незадушенным; что должно было произойти, чтобы Питер забыл, что он немножко суперсильный, а Тони — обычный смертный? — Все норма… Все встает на свои места, когда Тони замечает за его плечом себя: подрагивающую трехмерную голограмму, дикую, изможденную, осунувшуюся. Тони даже знать не хочет, как Питер откопал сообщение, записанное им от отчаяния в глубоком космосе после того, как Танос щелкнул пальцами. Он даже не может толком вспомнить, что именно говорил; кажется, обращался к Пеппер, мол, не плачь, родная, все там будем. Соображал он от голода и обезвоживания тогда ужасно. — Что тебя так расстроило? — мягко спрашивает Тони; Питер нехотя отлипает от его плеча, проводит рукой по волосам. Молчит. — Пит, этой записи почти пять лет, — продолжает он, бережно кладет ладонь Питеру на шею, тыкается наугад: — Ну да, Пеппс, но люблю-то я тебя… — Да при чем тут это? — распахивает глаза Питер, быстро оглядывается на голограмму, снова смотрит на Тони. Глаза у него влажные, беспокойные. — Просто… я не могу, как тебя таким увидел… капец. Я… ты такой тут… одни глаза просто… и… Тони, Тони, пожалуйста, — он вжимается лбом в лоб, обхватив голову за ушами и зажмурившись, — будь осторожнее. Я понимаю, что это глупо и я пересрался со старого автоответчика, но все равно… Тони подхватывает его лицо за щеки, притягивая рот ко рту, чтобы поцеловать быстро и крепко. Питер замолкает, уткнувшись лицом ему в висок; они стоят так еще долго, пока Питер отходит от увиденного, а Тони в который раз пытается отделаться от невовремя вспыхнувших воспоминаний о том, как Питер в его объятиях рассыпался в пыль.***
Питер заглядывает в мастерскую во втором часу ночи четверга, двадцатого октября — Пятнице давным-давно велено пускать его всегда и везде наравне с самим Тони. Он ставит тарелку и кружку на край стола, обнимает Тони со спины, быстро целуя шею над проступившим позвонком и укладывая голову на плечо. Тот протягивает руку за кружкой, машинально отхлебывает и морщится — чай, не кофе. — Тост еще теплый, будешь? — осторожно спрашивает Питер, но Тони только нетерпеливо отмахивается; делает полшага в сторону, чтобы на Питера не летели искры. — Ты-то что не спишь? Тебе на работу с утра. — Как будто тебе нет, — усмехается Питер, утыкаясь носом ему в плечо. — Не хочу без тебя ложиться. Пойдем спать, а? — Иди, я занят, — отмахивается Тони рассеянно и дергает плечом: — Отпусти. Питер послушно разжимает руки, но только чтобы положить их Тони на плечи: — Ща, дай упрусь в тебя. Давление совсем небольшое и длится долю секунды: Питер взлетает, перекинув ноги наверх и поймав ими потолок. Первый раз, когда он так сделал, Тони его чуть не прибил, а теперь уже привык. Питер повисает над рабочим столом, хмурясь и разглядывая деталь; футболка падает ему на глаза, и он сердито заправляет ее в пижамные брюки, съехавшие к коленям. Тони бегло цепляет взглядом его голые щиколотки и возвращается к работе. — Погоди, если это то, что я думаю, то тут должна быть другая катушка, — хмурится Питер и опускается на цыпочках, чтобы показать точнее: — Ты не пробовал тут… — Пробовал, — обрывает Тони сердито, и Питер моргает, глядя на него недоуменно, будто не верит, что на него действительно огрызнулись. — Ладно, — тянет он и снова вытягивается, чтобы показать что-то: — А… — Питер. Дай поработать, — раздраженно бросает Тони, и Питер замирает. Подтягивается, чтобы схватиться руками за потолок и осторожно спрыгнуть. — Я тебя наверху жду, — тихо говорит он и, потрепав Тони по плечу, выскальзывает из мастерской. Дело действительно оказывается в катушке, Тони торгуется с собственной совестью, пока раскидывает инструменты по ящикам, и проигрывает с разгромным счетом. В спальню подниматься стыдно, но Питер, упертый баран, наверняка все еще ждет, и не прийти будет совсем по-свински. Питер увлеченно что-то читает — вернее, увлеченно пытается не заснуть над книжкой. Тони застревает у дверей, глядя, как ночник вызолачивает ему волосы и ресницы и кидает от страниц острые стрельчатые тени. Книжка стоит у Питера на животе, посередине, где артерия, и тени вздрагивают в такт пульсу. Тони стоит, очарованный, еще какое-то время, прежде чем Питер его все-таки замечает и улыбается, очень устало, но все равно солнечно. Он хочет извиниться, правда хочет, но Питер нетерпеливо дергает его на себя за руки, валит рядом, торопливо целует лицо и прячется у него на плече. Тони ничего не остается, кроме как обнять его в ответ и вырубиться тоже.***
Тони удается выбраться из кровати, не разбудив Питера, но вторая часть плана проваливается: уже почти закончив, он случайно сталкивает баллон с пеной для бритья в раковину, и от грохота Питер, конечно, вскакивает. — Да ладно, — выдает он, от неожиданности прекратив протирать глаза. Тони жмет плечами. Он ждет вопросов, но Питер ничего не спрашивает, только тянет руки, просит: — А можно я? — и ему, конечно, можно. Он добривает Тони с усердием, придерживая свободной рукой за подбородок и сосредоточенно стряхивая пену в раковину. В какой-то момент на его лице мелькает шальная улыбка, и он целует Тони в только что выбритую полоску на щеке, смеясь и вытирая губы плечом — пена невкусная, Тони в курсе. Питер запрещает ему смеяться, угрожая порезать, и это, вообще-то, нечестно. Он спрашивает, доверяет ли Тони ему свою шею с учетом лезвия в руках, причем делает это недостаточно шутливо: Тони приходится популярно объяснить ему, что он дурак. — Все, — выдыхает Питер и тут же хмурится, поворачивает его голову от себя, прижимая большой палец у уха, чтобы натянуть кожу на углу челюсти. — Вот. Теперь все. Тони умывается, фыркая, и старается не смотреть на себя в зеркало. Зато Питер разглядывает его за десятерых, и не будь в его взгляде такого явного восхищения, Тони бы уже давно пожалел. Питер осторожно гладит его щеки, льнет лицом, трется, целует, улыбается — и это определенно того стоит. — Это очень прикольно. Непривычно, но круто. А еще ты очень мягкий и похож на Клуни, — шепчет он, прикусывая его подбородок, и Тони улыбается, привлекая его к себе: — Ты же жаловался, что колется. — Я не жаловался, я делился впечатлениями! — возмущается Питер, и тут до него доходит: — Так ты из-за меня? Серьезно? Я думал, у тебя мероприятие какое-то. — Кстати о мероприятиях, — Тони перехватывает его поудобнее, подставляется, когда Питер завороженно обводит кончиками пальцев его щеку. — Ближе к Рождеству будет одно, и мне нужен «плюс один». Пойдешь? — А… — Питер моргает в замешательстве. — Нас правильно поймут? — Поймут-то определенно правильно, поэтому я и тянул до твоего совершеннолетия, — фыркает Тони. — В общем, подумай над этим. Только учитывай, что с нас не слезут как минимум до четырнадцатого февраля, если только принц Гарри неожиданно не женится… — Тони, он шесть лет как женат. — Да? Ну не суть, ты понял, в общем. Еще могут писать всякое и… — Тони, не переживай за меня. Я справлюсь, — улыбается Питер, проводит носом по его скуле до виска, мягко смеется. — Я очень рад, на самом деле, я уже с ума сходил столько прятаться, и вообще… — Да, я тоже, — признается Тони, зарываясь пальцами в его волосы. — Слушай, — задумчиво говорит Питер. — А вот ты будешь сильно против, если я вот прям щас выложу себе в инсту наш совместный сэлфач? А то совершеннолетний я уже третий месяц, до Рождества еще ехать и ехать, я прям не могу. — Валяй, — жмет плечом Тони. — А у нас что, есть совместный сэлфач? — Нет, и это большое упущение, — нравоучительно сообщает Питер и тянется к тумбочке за телефоном.
