путешествие длинной в тысячу миль (туда и обратно)

Когда-нибудь ты не увидишь более своей высоты, а твое низменное будет слишком близко к тебе; твое возвышенное будет даже пугать тебя, как призрак. Когда-нибудь ты воскликнешь: «Все — ложь!» Есть чувства, которые грозят убить одинокого; если это им не удается, они должны сами умереть. Но способен ли ты быть убийцей? Ф.В. Ницше

«Seesaw» — роман о трудностях детства и юности, написанный лёгкой рукой малоизвестного писателя Мин Юнги, покорившего сердца многих людей разных возрастов из разных уголков мира. Мин Юнги заслужено называют приемником Дж. Сэлинджера и с нетерпением ждут последующих произведений.

в этом году в сеуле снег выпадает раньше, чем в прошлом, но по всем подсчётам юнги всё равно слишком поздно. он пялится на пустой вордовский лист около пятидесяти минут, неумолимо возвращаясь к мысли, что, наверное, всё-таки стоило послушать родителей и пойти на врача. в такие моменты он до скрежета зубов завидует хосоку, которому что белая полоса жизни, что чёрная — поебать. материал из него прёт хоть жопой жуй. стивен кинг чёртов. юнги же умеет писать только по чёрному. поэтому, думает мин, снег как никогда кстати. снег — это перемены, а они в его жизни никогда не бывают к лучшему. когда чонгук возвращается из хондэ — обычная воскресная прогулка с друзьями — с чужим запахом на замёрзшей шее, юнги в который раз убеждается в собственной наблюдательности. чон плюхается рядом на постель, не чмокнув в щёку, как обычно делал, если они долго не виделись, не переодевшись, и мин чувствует чужой аромат, поселившийся на воротнике его белой рубашки. и, конечно же, ничего не говорит. — как всё прошло? — неплохо, — чонгук пожимает плечами и начинает расстегивать пуговицы. — югём опять напился и заблевал донхёку ботинки. он снимает одежду, снова раскидывая обувь в разные стороны, и отворачивается от юнги, натягивая на себя одеяло. мин откладывает ноутбук, тушит маленькую бра, прикрепленную к шкафу возле кровати, снимает очки и прижимается к младшему, зарываясь кончиком носа тому в шею. всё тот же запах. он успел поглотить каждый кусочек на теле чонгука, и юнги чувствует, как от ярости начинает покалывать кончики пальцев. он знает этот запах так хорошо, он въелся ему под кожу и остался там навсегда. юнги хотел бы отрезать себе нос или стереть себе память, чтобы никогда его больше не вспоминать, но, к сожалению, он не компьютер, а его мозг не жёсткий диск. шея чонгука пахнет солёным воздухом на берегу океана, чаем с чабрецом, кофе с имбирным сиропом, кокосовым харвестом и вишнёвой гигиенической помадой. ладно, на самом деле это каролина херрера, но все эти вещи — первое, что приходит юнги на ум каждый раз, когда он делает новый вдох. он не спит в эту ночь. сперва, где-то около часа, звонит югёму, который, разумеется, только вернулся домой. чонгука с ними не было, но донхёк действительно ушёл с заблеванными ботинками. югём спрашивает: «всё в порядке, хён?», — но юнги слышит лишь только «сочувствую». он наливает себе полную тарелку супа, а потом все равно идёт выливать её в унитаз — в горло не лезет. в большое окно гостиной пробивается свет от многочисленных, покрытых светодиодными лампочками вывесок и окон соседних домов; юнги садится на подоконник и достаёт из пачки сигарету. со стороны могло бы показаться, будто он сидит в бликах лунного света, просочившихся через витражное стекло. из каждого светлого чувства, придуманного человечеством, можно вынести что-то плохое. юнги давится своей нежностью, чувствуя, как она ползёт рвотными массами по его пищеводу, как набухает тимомой второй степени у него в груди. он жрёт стекло голыми руками, обдирая подгнивающие заусенцы на окровавленных пальцах. юнги харкает своей заботой, давясь, когда длинные узловатые пальцы запихивают ему её обратно в глотку. он чувствует, как каждый раз от его лёгких отделяются маленькие кусочки тканей, выходя вместе с густой вишнёвой жидкостью. чувствует, как она обхватывает его своими руками со спины, сдавливая, переламывая позвоночник пополам. когда небольшие электронные часы на кухне показывают 02:23, он обувается, стаскивает с вешалки пальто чонгука и выходит на улицу. там безветренно, но, зная предательский иммунитет, насморком завтра обеспечен, а голова превратится в один сплошной распухший, отёкший сгусток боли. юнги убегает из дома, убегает от этого едкого запаха, от никотина, которым хочется отравиться до смерти, хотя бежать ему особо некуда. в детстве, шагая с мамой за руку вдоль оживлённой автомагистрали, он представлял, что когда-нибудь за ним приедет автобус номер двадцать три и увезёт его куда-то. куда-нибудь «вникуда», где всегда светит солнце, много мороженного и круглосуточно показывают мультики. страшно подумать, как мало нужно ребёнку для счастья. этот автобус в фантазиях всё ещё увозил его куда-то «вникуда», когда юнги подрос. куда-то, где обязательно придётся стать взрослым. где нет надоедающих родителей со своим жужжанием в уши и нескончаемыми нотациями, нет учителей, для которых всё, что не связано с учёбой, — просто пустой звук. куда-то, где слово «самовыражение» носило первостепенную важность. оглядываясь назад, теперь он понимает, что его давно увезли в мир, где продукты по акции, кредиты и бесконечный ремонт в ванной. в мир, где есть чонгук, и в принципе… некоторым взрослым тоже не так уж много нужно для счастья. достаточно услышать мягкое «шуга-хён, у меня болит задница» вместо доброго утра, получить порцию кофе и слюнявый поцелуй в щёку. поцелуи в щёки — это слабость юнги, да. пять лет назад, когда они только познакомились, он был молод, глуп и окрылён собственной важностью. не то, чтобы сейчас он стал гораздо умней, но от одного избавился точно — от глупой привычки брать на себя столько, сколько потом не в состоянии унести. в свои не такие уж сладкие двадцать два у него за плечами была своя книга и парочка поцелуев с одноклассником из старшей школы, чего, по его собственному абсолютно объективному мнению, было достаточно, чтобы считать себя гуру отношений. на что из этого купился чонгук — мнимую крутость или обманчивую опытность — до сих пор не понятно, но факт, что что-то из этого заставило его намотать сопли на кулак и подкатить к юнги, остаётся фактом. милашка с бёдрами, которыми можно задушить любого, и широко раскрытыми в восхищении оленьими глазами — боже, да как же тут устоять? голову снесло, да так и не принесло обратно. первый год юнги упивался обожанием, разглядывая себя на дне чужих зрачков, но всё это слишком быстро закончилось, потому что мин, как всегда, не рассчитал. чонгуку исполнилось всего восемнадцать. он переживал один из самых сложных периодов в жизни и, возможно, только что плохо сшитый по кускам, еле-еле выбравшийся из точно такого же дерьма юнги совсем не то, что ему было нужно. не беря в расчёт даже те обстоятельства, при которых они познакомились на крыше одной из многоэтажек сеула, где когда-то старший сам жил. — как ты думаешь, сколько в океане мертвых тел? это первое, что юнги сказал ему, приземлившись рядом на невысокий бордюрчик. просто так пришёл и беспардонно сел рядом, вытаскивая из кармана домашнего халата знатно потрёпанную пачку ричмонда. также беспардонно закуривая, разглядывая зажигающиеся в сумерках фонари города. на нём тогда была дурацкая серая шапка с дыркой, свитер и джинсы. чонгук тогда сказал, что никто не носит халат с джинсами, сказал практически неслышно, потому что сопли скатывались в горло, сдавленное спазмами, из-за чего он мог только кашлять и периодически всхлипывать. юнги предложил ему сигарету, и отказаться не получилось. чонгук не носит джинсы дома, потому что у него сильно отекают ноги, а юнги вообще-то не любит плакс, но этого почему-то запомнил. они долго так сидели, думая каждый о своём. вернее, это юнги думал, то и дело стряхивая ошмётки пепла себе под ноги, на крышу круглосуточного гипермаркета. чонгук иногда поглядывал на него, когда глаза просыхали от слёз. мягкое, слегка помятое лицо, маленький прыщик на подбородке и рубец от пореза на правой щеке. явно не мытая, растрепанная челка, игриво торчащая из-под шапки. в его глазах отражались фальшивые софиты магистралей, неоновое свечение вывесок и всполохи света из окон высоток — завораживающее зрелище. бывают люди с глазами, в которых пидорасится галактика, даже если они подсчитывают вероятность того, наблевал сегодня их кот на ковёр или нет. много ли мёртвых в океане? в настоящем, в пуссане? чонгук там бы и утопился, если бы вернулся домой. он сам об этом сказал. если бы хватило смелости, позволил воде залить свои лёгкие, обнять ледяными руками и утащить туда, куда наверняка не доходит солнечный свет. уж лучше не видеть совсем, чем то, что видно. — много, хён, — сказал он, когда сигарета закончилась, и слёзы смылись начавшимся дождём. — наверное, много. мне бы не хотелось быть одним из них. мне бы перестать. или, может быть, дело в том, что под ногами. вроде бы шумный, яркий город, но на самом деле не нужно быть дальтоником или инвалидом, чтобы разглядеть сплошную, непроглядную серость средь крыш жилых домов и пробок центральных дорог. не нужно быть святым или ученым, чтобы насчитать десятки убитых и умерших среди улыбающихся и наиграно счастливых людей. миллионы давно сгнивших внутри. юнги на его слова улыбнулся. его одежда промокла, и стоять стало тяжело, потому что свитер тёплый, а халат махровый. хотелось вернуться в квартиру, иначе он заболеет, но нельзя было оставлять чонгука здесь одного, хотя он тогда даже имени его не знал. так бы и не узнал, если бы его сосед снизу не швырял скопившуюся в ящике почту прямо ему под дверью. юнги увидел это, когда пришёл в следующий раз, и оказалось, что они соседи. изначальные попытки поймать его снова на крыше не увенчались успехом. тогда юнги просто стал заходить туда, чтобы придаться ностальгии или просто побыть одному. он любит крыши. и философские мысли, которыми делится с отнюдь не знакомыми людьми. встречая младшего во второй раз, он сказал ему: — у меня есть чай с брусникой и кофе с лавандой, я бы настоятельно рекомендовал сделать выбор в пользу второго. однако он и не заметил, как вся эта розовая мишура с застенчивым держанием за руки, сахарной ватой и романтическими свиданиями превратилась в круглосуточную паранойю, что отдать чонгуку взамен ему попросту нечего. чужое благоговение казалось таким же пластмассовым мусором, что и все те игрушки, которые юнги находил в яйцах от киндер, которые чон ему без конца дарил. он не замечает, как доходит до какого-то нового бара, совсем недавно открывшегося на этой улице. пришлось зайти, потому что нос и кончики пальцев на ногах медленно начинали терять чувствительность. внутри почти никого не было, кроме мужчины средних лет, заснувшего на своих руках за дальним столиком, чьё пальто, висящее на спинке высоко стула, излучало характерный запах спиртного и машинного масла, и бармена, лениво протирающего стаканы. его слегка подкрученные светлые волосы были плохо протонированны, неравномерно отливая голубым на концах. — что вам налить? — джин-тоник, пожалуйста, — юнги плюхается за барную стойку, опуская голову на руки точно так же, как и спящий позади мужчина. — плохой день? — нельзя сказать, что у парня был неприятный голос, но на смену отчаянию в случае юнги всегда приходит раздражение, поэтому он брякает быстрее, чем успевает подумать: — почти такой же, как цвет твоих волос. он тут же закрывает рот рукой, но бармен не обижается. наоборот, его улыбка становится ещё шире, и он тихо смеется, опуская перед юнги его джин-тоник. — грубо. что ж, это сделал мой парень. он не мог определиться с цветом, и решил попробовать этот на мне. как видишь, полностью испортить мне волосы у него не вышло. — смотрелось бы лучше. — ты эксперт в окрашивании волос? юнги грустно усмехается в свой стакан, опрокидывая следом весь напиток залпом, и отвечает: — пару лет назад у меня были мятные волосы, а ты смелый, заявляя про своего парня незнакомцу в три часа ночи. догадавшись перед этим, что у меня плохой день. бармен ничего не отвечает, пожимает плечами и снова принимается натирать и без того идеально прозрачный стакан. юнги позволяет себе ещё три джин-тоника, прежде чем опять плюхнуться лицом на стойку, разглядывая с не самого удачного ракурса небольшое помещение. — на самом деле, не такой уж ты и незнакомец, — через какое-то время говорит бармен, оставив наконец стаканы в покое. юнги замечает на его форменной коричневой жилетке небольшое пятно и довольно мятую рубашку. — ты мин юнги, верно? как же ты, сеул, блять, тесен. наверное, юнги выглядит нелепо с вытаращенными глазами, поэтому парень опять смеется своим приятным, тихим смехом и говорит: — я друг хосока. пак чимин, если это имя тебе о чём-нибудь говорит. мы вместе учились. мятные волосы. всё сходится, — он многозначительно разводит руками. может быть, хосок и рассказывал, но последние пять лет юнги был слишком занят, чтобы услышать. сколько он себя помнит, их всегда было трое — хосок, юнги и сокджин. один за всех и все за одного, как три мушкетёра. мин искренне любит джин-хёна, когда мама юнги кричала на него и доводила до слёз, он всегда сбегал к нему на ночь и тусовался там до тех пор, пока госпожа ким не выставляла его за порог. позже, когда хосок неожиданно стал невероятно популярен у противоположного пола, пока он пропадал на очередном свидании, юнги приходил к сокджину, и они устраивали марафон какого-нибудь сериала, а иногда записывали трэки на аппаратуре старшего брата джина, и, если их застукивали, старший всегда брал вину на себя. сокджин сразу невзлюбил чонгука, он был готов поливать младшего грязью с пеной у рта столько же времени, сколько они потратили, пересматривая по второму кругу бруклин 9-9. и если бы юнги был уверен до конца в своём выборе хоть раз в этой жизни, он бы, наверное, не позволил хёну этот самый выбор не уважать. однако всё, что он делал, это часами напролёт оправдывался. — можно спросить? мин возвращается мыслями обратно в бар. пока он залипал в свой пятый джин-тоник, появилась ещё парочка человек, усевшихся в противоположным конце от спящего мужчины, который, к слову, уже ушёл. — да, конечно. — у тебя плохие отношения с семьей, верно? юнги переводит захмелевший взгляд на парня. чимин отложил стакан, и, подперев голову руками, заинтересовано разглядывал чужое лицо. его маленькие глаза изучали его с какой-то врачебной внимательностью, и мин почувствовал, как у него по позвоночнику ползут мурашки. — почему ты спрашиваешь? — люди пишут о том, что знают, — юнги на это лишь усмехается: — думаешь, хосок перепробовал всё то, о чём написал? — я не читаю книги хосока. — вау! должен ли я счесть это за комплимент? чимин улыбается и молчит какое-то время, прежде чем сказать: — я прочитал твою книгу дважды, и всегда думал, что она мне так нравится, потому что у меня тоже отвратительные отношения с семьей. людям нравятся вещи, в которых они находят собственные отражения. отец вышвырнул меня из дома, когда узнал, что я хочу стать музыкантом и извинился лишь по прошествии четырёх лет, но я всё равно не вернулся домой. тэхён читал её раз пять, от корки до корки, хотя более любящей семьи, чем его, я ещё не встречал. и я спросил его, чем она ему так понравилась. он ответил, что дело в искренности. кстати, он будет в восторге, если я скажу ему, что повстречал сегодня на работе самого мин юнги. — почему здесь так мало народу? — переводя тему, спросил юнги, допивая остатки джин-тоника, и отрицательно качая головой, когда чимин предлагает ему ещё. завтра у него ужасно будет болеть голова, а, значит, с чонгуком они точно не поговорят. — мало кто знает про это место. да и мало кто будет тусоваться в спальном районе. юнги хочет спросить, почему чимин работает здесь, если учился с хосоком. хочет спросить, все ли хореографы не работают по профессии, и тупо пошутить про романы друга. юнги много чего хочет спросить, но чувствует, как начинают слипаться глаза и решает, что если он сейчас уйдёт, то останется повод вернуться. или, в конце концов, он всегда может спросить у того же самого хосока.

~~~

юнги едет к намджуну в следующее воскресенье, на протяжении всей дороги, трясясь на жёстком сиденье автобуса, пытаясь оправдаться перед самим же собой. рядом с ним стояла молодая парочка — явно студенты — высокий парень в очках и длинном тёмном пальто с невысокой, очень худой девушкой. парень то и дело натягивал ей шапку на глаза или расстёгивал пояс пуховика, аккуратно опоясывающий тонкую талию, а она всё смеялась и шутливо била его по рукам. юнги невольно засмотрелся на её рюкзак, усыпанный созвездиями, с прилепленной яркой наклейкой «space baby» ярко-розовыми неоновыми буквами. они ожидаемо не поговорили с чонгуком с утра, хотя не то, чтобы пока было что сказать. юнги проснулся, когда младший уже ушёл, и смятые простыни ещё хранили тепло его тела — снова проспал. юнги почти физически ощущает, как сильно скучает, как тоска придавливает его со всей силы к самому дну. как жаль, что там он только по своей вине. мин долго стоит около подъезда, разглядывая окна на четвертом этаже. когда находит в себе силы подняться, намджун встречает его в трико с дыркой на ляжке и майке с жирным пятном. эта его неряшливость сильно раздражала юнги в начале их знакомства: в своё время мать сделала для этого всё, как бы он не старался бороться в силу переходного возраста с её попытками приучить его к аккуратности. чистоплюй в юнги каждый раз кривился от вида берлоги намджуна и отказывался туда заходить, но со временем мин свыкся и расслабился, потому что идти ему было особо некуда. человек, пожалуй, единственное существо в природе, которое может кардинально измениться в каких-то аспектах, при этом оставшись всё тем же парнем из соседского дома, с которым вы всё детство ходили плечом к плечу в школу. или всё той же одноклассницей, с которой вы плели друг другу косички, сидя на первых партах в начальной школе, а потом сплетничали о мальчиках на последних в старшей. иногда от скуки юнги нравилось рассматривать в себе эти изменения, называя их в шутку «признаками старости». больше всего эта формулировка, конечно же, нравилась чонгуку, который утверждал, что продавщица в гипермаркете постоянно просит у него паспорт, потому что мин едва ли дотягивает до шестнадцати в свои двадцать семь. в широких толстовках особенно. намджун с набитым ртом говорит: — я присматриваю за ней, хён. юнги стал проще относиться к людям, стал принимать их такими, какие они есть. перестал возводить себя на пьедестал, чувствуя, как сердце, скованное льдами обиды и злости на весь этот полный горькой несправедливости мир, постепенно стало оттаивать. хосок как-то сказал, что у него в груди бьется настоящая печка, и если бы мин был честен с самим собой, тепла бы хватило для всех семи миллиардов, а может и больше. юнги кивает, медленно заходя внутрь. в спальне пахнет дыней из-за дешевого освежителя воздуха и рыбой, которую намджун, очевидно, только что ел, смотря телевизор. что-то внутри противно скребётся от мысли, что теперь ему позволяют оставаться во второй комнате, когда раньше безоговорочной территорией джуна была только его коморка, оборудованная под студию, слева от кухни. на спинке стула, придвинутого к столу, висят такие до боли знакомые колготки в мелкую сетку, а на столе разбросаны тетради, на одной из которых мин читает «общая гинекология» и усмехается. из-под сложенного дивана медленно выползает маленький тёмно-коричневый котёнок с голубыми глазами и белыми пятнышками на лапках, жалобно мяукнув и уставившись влажным взглядом на парней. юнги в изумлении распахивает глаза. — твой? — нет, — качает головой намджун, и глаза юнги становятся ещё больше. — и как его зовут? — гугу, — и юнги закашливается. — сокращённо от «чонгукки». послушай, хён, ты не хочешь мне ничего рассказать? ведомый порывом слабости, юнги плюхается на чужой диван и утыкается носом в подушку. пахнет всё также шеей чонгука: имбирь, морской бриз, чабрец и вишневая гигиеничка. по ней он, пожалуй, скучает больше всего. — обязательно, джун, но не сейчас. они не пьют чай, даже почти не разговаривают, потому что намджун знает юнги достаточно давно и знает, что сюда старший приходит, когда ему становиться совсем невыносимо. несколько лет назад они подписали негласный договор, где джун, как верный пес, сторожит и не задаёт лишних вопросов, а мин приходит и молча тыкается рожей в кровать, хотя на самом деле это лишь своеобразный способ сказать «спасибо». иногда это означает «спаси», но специалист по спасению мин юнги сейчас самостоятельно тянет его ко дну. из-за таких людей, как намджун, оглядываясь назад, юнги понимает, почему написал книгу. почему вообще сил хватило её написать. людей, которые всегда знают, чего хотят, чётко видят свой путь, и ты можешь ухватиться за полы их рубашек в надежде, что тебя тоже протащат в лучший мир. прошло много лет, прежде чем юнги понял, что намджун всегда держал его за руку. на прощанье старший говорит: «спасибо», — и хлопает за собой дверью. во вселенной тысячи и тысячи звёзд, человечеству не хватит систем исчисления, чтобы дать их количеству точную цифру. иногда мы забываем насколько малы по сравнению с масштабами всех галактик и планет, воображая себя творцами и всесильными, в том числе и по отношению друг к другу. юнги не общался с родителями так давно, но он все ещё помнит слова отца о том, что единственная их ошибка в его воспитании — они ни разу не попытались присесть перед ним на корточки, не попытались почувствовать себя наравне. мать, казалось, вообще окончательно позабыла, что это такое — быть ребёнком. отец сказал ему: «юнги, если у тебя когда-нибудь будет ребёнок, не бойся быть с ним на равных, не бойся его понять, а если он вырастет и будет смотреть на тебя свысока — залезь на табурет и дай этому маленькому ублюдку просраться». он бредет по холодной улице, чувствуя, как мороз лижет своими колючими языками ляжки под тонкими джинсами, и жалеет, что не надел снова пальто. у чонгука, к счастью, до больного развит инстинкт самосохранения, поэтому он всегда носит шапку и зимние ботинки, как только температура грозится опуститься ниже нуля. хочется зайти снова в тот бар к чимину, но проходя мимо, юнги заметил, что сегодня работает совсем другой парень. он, лениво закинув ноги на барную стойку, пока позволяло отсутствие посетителей, рубился в какую-то игрушку на телефон, а юнги смотрел на него, сквозь покрытые изморозью прозрачные стекла окон, и думал, не привиделся ли ему чимин вообще. хосока ведь он так и не спросил.

~~~

надолго юнги всё равно не хватает. спустя неделю взаимных избеганий друг друга и сна на разных концах кровати, мин возвращается после тяжёлого рабочего дня в издательстве. и когда, зайдя в ванну, юнги замечает интимное мыло с запахом алоэ на бортике, которое чонгук начал скупать литрами по скидке и стирать им нижнее белье, он чувствует, как сердце пропускает удар, а желудок мерзко прилипает к позвоночнику. он чувствует, как пузырится внутри ярость, перемешанная с воплем отчаяния, рвущимся из груди. зайдя в спальню, юнги видит, как чонгук, низко склонившись над столом и наклонив лампу как можно ниже к бумаге, что-то усердно чертил, используя треугольник. у них совсем скоро сессия, младший довольно часто использовал это в отговорках, чтобы сбежать из дома (сбежать от юнги и его ватного языка, порой отказывавшегося произносить всё то, что мин так долго формулировал в своей распухшей голове, упуская ускользавшего младшего прямо из-под пальцев). на нём майка, и под тонкой тканью отчетливо выступают острые косточки позвонков — чонгук всегда слишком сильно горбится, когда излишне старается. он явно исхудал и выглядел измождёно, юнги уверен, что выглядит так же, если не хуже. — чонгук, — младший коротко дёргает головой, не отрываясь от листа, — ты спишь с моей сестрой. это не вопрос, но голос юнги дрожит, срываясь на задушенный хрип в конце. карандаш выпадает из испачканных в грифеле пальцев и с грохотом ударяется о паркет, укатившись к стене. чонгук медленно поднимает на него взгляд, тихо произнося: — нет. но юнги видит страх, который плещется на дне чужих глаз. видит шок и острые глыбы боли, о которые сам и разбивается. медленно подходит, пинает ножку стула так, чтобы развернуть чона к себе лицом, и плюхается на чужие колени, обхватывая руками покатые сильные плечи. чонгук похож на олененка, выскочившего на дорогу и застывшего в свете фар стремительно летящей на него машины. мин не знает, на что похоже его собственное лицо, но искренний испуг на лице младшего заставляет его рассмеяться, от чего мелкий пугается ещё больше. — я ведь знаю, что да. лучше скажи, как вы познакомились. чонгук гулко сглатывает и опускает взгляд. его слегка трясущиеся руки осторожно ложатся на бёдра мина, мягко поглаживая. — в студии намджун-хёна. я пришёл забрать трэк друга, который тот попросил свести, и увидел нуну, она… сначала я подумал, что ты просто примеряешь парик к рождеству. чёрт, хён, почему ты никогда не говорил, что у тебя есть сестра? ты не доверяешь мне? юнги слабо усмехается, нежно оглаживая кончиками пальцев впалые щёки, на которых, казалось, только недавно был детский жирок. он придвигается ближе к обветренным губам гука, и его вдох оседает на потрескавшейся коже. — столько лет прятал её, а получается, она сама нашла тебя… — хён… — если бы она этого не хотела, ты бы не встретил её. чонгук снова опускает взгляд. его губы сухие, и юнги легонько касается их языком, лижет, призывая открыть, и младший напряженно выдыхает ему прямо в рот. он путается руками в чужих светло-каштановых волосах (совсем недавно гук решил сменить имидж перед новым годом, и от этого оттенка юнги чуть не получил инфаркт), слегка потянув за спутавшиеся прядки, и младший тихо заскулил, сильнее сжимая руки на чужих бёдрах. каждый раз при поцелуе с чонгуком, юнги ощущал тот трепет, который ты испытываешь, раскрывая новогодние подарки из-под ёлки, когда зимой катишься с высокой горки на куске старой картонной коробки или летишь вниз на американских горках в парке аттракционов. — хён… — он упирается дрожащими руками юнги в грудь, стараясь оттолкнуть, отворачиваясь в сторону. — хён, пожалуйста… мы правда не спали… юнги резко поднимается с чужих колен, зарываясь рукой в растрёпанные светлые волосы. чонгук выглядит довольно разбито с влажными губами, начавшим формироваться стояком и мокрыми глазами, глубоко дышащий через рот и нервно сжимающий руки в кулаки. мин хватает пальто, небрежно валяющиеся на кровати, и, бросив на прощание короткое «до встречи, чонгукки», громко хлопает входной дверью.

~~~

когда книга уже стала бестселлером, юнги сам себе пытался ответить на вопрос, о чем она. всё произведение — один большой плевок в лицо своей собственной жизни, но мин соврет, если скажет, что для него это всего лишь одно большое «FUCK YOU». и поэтому ответить на тот же самый вопрос чимину, в баре у которого он снова сидит спустя два дня, как вывалился из квартиры, злой и абсолютно опустошенный, тоже не может. — почему она называется «качели»? — если твой парень читал её несколько раз, почему ты продолжаешь задавать тупые вопросы? — бурчит мин, уткнувшись носом в свой джим бим. он уже немного пьян и крайне агрессивно настроен, но чимин лишь в очередной раз тихо смеется над его словами. — я же не тэхён, да и мне интересно послушать от тебя лично. он запрещал себе думать о детстве почти семь лет, с тех самых пор, как последняя страница книги была напечатана. иногда расплывчатые образы всплывали в сознании, но юнги тут же гнал их прочь, стараясь уходить с головой в учёбу или работу. с появлением чонгука отвлекаться стало легче. однако, должно быть, причиной, почему юнги не смог написать больше ни одной строчки, стало то, что он эмоционально выгорел, вложив всё до капли в «качели», поставив точку в этой главе своей жизни. которая теперь превратилась в многоточие и столкнула жизнь мина по пизде. юнги вздыхает. — это книга о моей сестре. она младше на двадцать пять минут, мы внешне очень похожи, но совершенно разные люди, и когда-то в детстве были очень близки. в детстве у юнджи была дурацкая привычка спать со светом, который бесил юнги и мешал ему уснуть. мама всегда вставала на сторону сестры, потому что без света юнджи соглашалась спать только с кем-то из родителей, но у них болела спина от ее жесткого, ортопедического матраса. юнги в свою очередь не мог спать в тишине. у него был маленький магнитофон и куча разных кассет с аудиокнижками. самый любимой был «оливер твист», который категорически не нравился юнджи. но, если в качестве компромисса, можно было поставить какую-нибудь её любимую кассету, чтобы прекратить раздражающие девчачье нытьё, то юнги просто приходилось мириться с ублюдским светом и всё тут. — качели — эта метафора. в какой-то момент один из нас опустился вниз на том конце, нарушив баланс, и я даже не хочу сейчас обвинять кого-то конкретно. в любом конфликте виноваты обе стороны. это просто произошло, а потом мы просто разорвали отношения и не общались последние несколько лет. и… у меня было ощущение, будто из меня вырезали огромный кусок, без которого невозможно дышать, так что мне срочно нужно было что-то делать. чимин перестал протирать стакан, который держал в руках, и внимательно смотрел на юнги. в его глазах сочувствие отчётливо мешалось с немым восхищением, юнги вдруг стало дико неловко, отчего он уткнулся взглядом в стакан с недопитым виски. сегодня в баре было чуть больше народу, нежели когда юнги приходил прошлый раз, но тихо играющую музыку было почти неслышно, так что мин бы соврал, если бы сказал, что тут неуютно. синеватые концы чимина почти смылись, и теперь волосы просто отливали серебристым блондом, может быть чуть светлее, чем у самого юнги. мину было немного стыдно, что он выливает всё это на пака, хотя они знакомы от силы два дня, да и то с перерывами, но с другой стороны грустные истории пьяных клиентов — неотъемлемая часть работы любого бармена. в этот раз юнги уходит с чуть менее тяжелым грузом на душе.

~~~

двадцать восьмого декабря в шесть часов вечера у главного входа в сеульский университет юнги выглядит довольно комично. он смотрит на поток студентов, лениво выползающих с последних лекций: кто в больших, дутых пуховиках, кто налегке — ветровка и кроссовки. юнги замечает юнджи почти сразу. на фоне своих однокурсниц, отчаянно пытавшихся балансировать по льду на тонких шпильках, она, в тёплых чёрных угах, выглядела как пингвин. пингвин среди отчаявшихся коров. юнги хихикает себе под нос со своей же шутки, и, боже, какой же он пьяный. её волосы отросли, хотя она всё также носит эту ужасную прямую чёлку, которая так бесит юнги, но сзади вполне собирался высокий хвост, красиво рассыпаясь на плечах. видимо, почти за семь лет, что они не общались, она больше ни разу не стриглась, но теперь юнджи блондинка. светлые пряди красиво переливаются под светом фонарей, и юнги думает, что никогда не сможет от неё убежать. когда, сидя в жёстком кресле салона, он выбирал лимонный блонд, то думал лишь о том, что хоть что-то в них теперь будет кардинально отличаться, но как всегда, как и во всём, что касается юнджи, прогадал. снова. она замечает его почти сразу, резко останавливаясь в десяти шагах и крепче сжимая в руках стопку тетрадей, но ничего не говорит. ни-че-го. молча проходит мимо, продолжая идти в сторону метро. юнги привык, а пьяный юнги — особенно, расценивать молчание, как знак согласия, поэтому он также безмолвно идёт следом за ней. в метро они тоже едут молча. юнги честно старается не пялится, потому что сестра делает вид, будто его не существует, но тяжело не рассматривать человека, которого не видел достаточно долго, а до этого прожил с ним бок о бок семнадцать лет. почти всем близнецам с рождения твердят, что они особенные и что им страшно повезло иметь эту внутреннюю связь. юнги в это особо никогда не верил, потому что практически никогда её не чувствовал. двенадцать лет они с юнджи были худшими врагами: дрались за игрушки, дрались за одежду, дрались за личное пространство. научившись отвечать словами, они пытались задеть друг друга как можно больнее, и юнги не знает, виноваты ли в этом неправильное воспитание или нехватка родительского внимания. став чуть постарше, они старались бороться за родительскую похвалу: хорошие оценки, положительные отзывы учителей, безупречная репутация, бесконечное количество регалий и наград. в силу своего характера юнги быстро сдался, и уже в пятнадцать в один момент перестал быть папиной гордостью и маминой прелестью, и превратился в типичного трудного подростка с переходным возрастом. родители никогда не знали, что в это время его единственной поддержкой оказалась сестра. они продолжали приводить юнджи ему в пример, пытались бросаться угрозами вроде «светлого будущего», которое старшему не светило, что он, в отличие от сестры, не сможет принести им и стакан воды в старости, потому что её не на что будет купить. он слушал всё с низко опущенной головой, а потом вылезал через окно ночью, убегая в клуб, держа эту самую «правильную» юнджи за руку. забавно, что сначала юнджи разодрала его сердце, усевшись между ошметков, весело болтая ногами, а потом осталась единственной поддержкой. сейчас сестра совсем не была похожа на саму себя в старшей школе. на учебе юнджи всегда выглядела с иголочки: носила идеально отглаженную форму, всегда с лёгким макияжем и уложенным каре, а по ночам надевала кожаный сарафан и ботфорты. её лицо всегда сохраняло холодное и безэмоциональное выражение лица, однако порой там проскакивали легкие нотки игривости. в школе говорили, что она способна убить взглядом, особенно тогда, когда думали, что юнги не слышит. теперь лицо юнджи не скрывалось за несколькими слоями косметики, а залёгшие под глазами круги отчетливо выделялись в тусклом свете вагонных светильников. усталость оставила отчётливый след на молодом лице, и юнги вновь отчётливо вспоминает, почему не послушался родителей, не пошёл туда, куда ему твердили, и покинул отчий дом. от метро до их с намджуном квартиры они идут пешком ещё минут двадцать, за это время юнги приходит четыре сообщения от хосока, что юнги заебал игнорить; заебал сбрасывать звонки; обязан отписаться, если ещё не отбросил коньки в канаве где-нибудь на окраине; вообще скотина последняя. и ни одного сообщения от чонгука за все два дня, что ещё больше убеждает юнги в своих догадках. у младшего не было бы резона молчать, если бы они действительно с юнджи не спали. из коридора, не снимая куртку, она сразу идёт на кухню и достаёт из верхнего шкафчика над раковиной бутылку вина. — думаю, мне на сегодня хватит… — тихо говорит старший, стаскивая пальто и бросая его на соседнюю табуретку. юнджи кричит из коридора в ответ: — кто сказал, что это тебе? её голос стал чуть ниже, и юнги мельком оглядывает кухню в поиске пепельницы, понимая, что она так и не бросила курить. она возвращается обратно на кухню и садится напротив него, открывая уже початую бутылку, и наливает себе полный стакан. на ней горчичная водолазка, красные носки с сантой клаусом и тёплые черные джинсы с заниженной талией. на фоне маленькой кухни в кристально белых тонах выглядит довольно контрастно. юнги всё это время неподвижно сидит, пытаясь привести в порядок вертолёты перед глазами. — я знаю зачем ты пришёл, и нет, чонгук не изменяет тебе со мной. юнги вопросительно выгибает бровь. юнджи достает из кармана телефон и показывает четыре смс-ки от «чон чонгукки». оу. чонгукки. у него в телефоне то же самое, какая неожиданность. — когда мы в первый раз встретились, он был так расстроен тем, что ты никогда не говорил ему, что у тебя есть сестра-близнец, что мне пришлось минут тридцать уговаривать его на тебя не обижаться, — она ухмыляется, точь-в-точь копируя однобокую ухмылку юнги, водя указательным пальцем по краю стакана, а затем делает глоток. — когда он расстраивается, у него так забавно дрожит нижняя губа, и кажется, что он сейчас расплачется. — я знаю. если юнги никогда не замечал их связь, по правде, это ведь никогда не означало, что её не существует. помимо обоюдной неприязни, они всегда делили один секрет на двоих. в детстве им нравилось играть в семью: юнджи заботливо пеленала безруких пупсов в старые отцовские футболки, а юнги изображал примерного папашу, заезжающего в магазин по вечерам (на самом деле, его просто мама заставляла) и стабильно приносящего в дом большую зарплату (игрушечные доллары из монополии). у юнджи была плохая привычка целовать его в щёку. плохая, потому что потом ей понравилось чмокать юнги в губы, потом поцеловаться «по-взрослому, им же уже по тринадцать», а потом переспать. защитный механизм психики юнги никогда не позволял себе мусолить эту тему, поэтому он откладывал это куда-то на задворки сознания, принимая как неизбежную данность. иногда мы влюбляемся в неправильных людей. в людей, которые нам категорически не подходят. юнги просто привык быть честным с самим собой. он смотрит на сидящую напротив него юнджи: её щёки раскраснелись от вина, глаза заблестели, а хвост растрепался. они молчат уже около пятнадцати минут, но, несмотря на огромную менопаузу в их отношениях, витающая между ними тишина продолжает оставаться комфортной. — он не разговаривает со мной. — я знаю, — она снова однобоко улыбается, допивая уже второй стакан. — тебе стоит извиниться за поспешные выводы. — он пах твоими духами! — а он твоими, — и юнги сдувается. — он называет тебя «шуга-хён»? — да, иногда, — старший почти в точности копирует её ухмылку, чувствуя, как это равнодушное выражение лица готово вот-вот треснуть. — но он не знает, откуда это пошло. — расскажи, — она пожимает плечами.

~~~

солнце поднимается около половины восьмого утра. юнги лежит, свернувшись в позу эмбриона, пялится в стену, возле которой стоит старая акустическая гитара с маленькой наклейкой в виде кумамона на деке, и внимательно слушает чужое дыхание. юнджи лежит в точно такой же позе, повернувшись спиной, и юнги думает, как же это иронично, ведь привычку не поворачиваться спиной они делили всю жизнь. между ними, свернувшись в уютный комок, лежит гугу. давным-давно у юнги была кошка по имени ириска, и юнджи её ненавидела, жалуясь, что вся одежда в шерсти, а их туалет воняет, словно общественный. поэтому гугу, видимо, «признак старости». наверное, они тот тип близнецов, которых не отличают окружающие, потому что как бы они не отрицали тот факт, что похожи как две капли воды, факт остаётся фактом. двадцать минут назад хлопнула дверь, значит, намджун вернулся с записи. значит хосок уже знает. значит юнги ждёт долгая и мучительная мозговправка.

~~~

— все это — ебаный цирк, — говорит хосок. юнги, в принципе, с ним согласен. сокджин недовольно качает головой и поджимает губы, но ничего не говорит, впихивая в руки мина вторую чашку чая с бергамотом. они сидят у джина, на фоне по телевизору крутится «мальчишник 2: из вегаса в бангкок»; юнги смотрит его в первый раз, хосок — в двадцать первый, и всё равно считает лучшим лекарством от депрессий. он смотрит пустым взглядом в телек и думает, что должен поговорить с чонгуком, но категорически не знает, что сказать. — расскажи всё, как есть, — бросает хосок, будто прочитав его мысли, и забрасывает в рот горсть сладкого попкорна, который ни юнги, ни джин на дух не переносят. сокджин показательно кривится, а юнги протяжно вздыхает: — я просто не могу понять, почему она просто не выставила его взашей. пыталась отомстить? — за что? за то, что ты не пошёл с ней под ручку в медицинский? да брось, юнги, я знаю вас столько лет, юнджи не настолько тупая. его саркастичное выражение лица категорично с хосоком не согласно. сокджин недовольно вздыхает. — вместо того, чтобы сидеть тут с надутым ебалом, пошёл бы и спросил. вот твою мать, юнги, ты приперся поговорить первый раз за семь лет и в итоге проспал пьяной тушей на чужом диване, вместо того, чтобы задать самый главный вопрос. хосок недовольно бьёт сокджина в плечо, но старший только шипит: — что? я сказал правду! к ним присоединяется намджун с двумя бутылками карлсберга в руках и тарелкой чипсов в зубах. он плюхается на диван, ставя свою ношу юнги на колени, и задумчиво произносит: — это одна из самых страшных вещей в жизни людей — любить и знать, что тебя не любят так же сильно в ответ. так что отъебитесь от него.

~~~

в квартире холодно: на кухне и в спальне распахнуты окна, почти нигде не горит свет. юнги аккуратно вешает пальто на вешалку, снимает ботинки, ступая босыми ногами по ледяному полу. чонгук сидит в комнате, склонившись над чертежами, практически в той же позе, в какой юнги его оставил. он не отрывает голову от бумаги, даже когда мин тихо присаживается на кровать позади. — чонгук, — тишина. — чонгук, ответь, — ти-ши-на. — извини. младший прекращает чертить и откладывает карандаш в сторону, но тот всё равно скатывается на пол — вверх стола специально немного приподнят, чтобы было удобней. он поднимает своим оленьи глаза на юнги — полные боли и немого отчаяния — и нервно сглатывает. — юнги, ты никогда не рассказывал про своих родителей, не говорил, почему ушёл из дома и перестал общаться с семьёй. ты не рассказывал, почему стал писателем, как познакомился с хоби-хёном и джин-хёном. ты всегда позволял говорить о себе, но по итогам мы вместе пять лет, и я ни-че-го о тебе не знаю. ничего. мин так и не находит в себе силы поднять на него глаза. он слышит, как ломается голос чонгука, видит как он заламывает пальцы, он делает так всегда, когда жутко нервничает. — родители всегда говорили, что поддержат моё решение, каким бы оно ни было, но когда настало время переходить в старшую школу, они просто посадили меня на стул, окружили и сказали: «медицинский или юрфак? выбирай», — и я просто сказал «нет». мне настолько перекрыли кислород, что я просто уехал к намджуну, который переехал в сеул за два года до этого. мне приходилось подрабатывать у него в студии, потому что от родителей я не получил больше ни воны, и единственный выходом было делать то, что у меня получалось лучше всего — писать. когда книга получила признание, я смог переехать, и напоследок попросил джуна приглядывать за юнджи, чтобы всегда знать, где она. чтобы никогда с ней больше не пересекаться. в каком-то плане я был обижен, что она не пошла за мной, а осталась с родителями, но она всегда боялась остаться без опоры под ногами. «качели» — это о ней, буквально её история. когда я закончил, то пообещал себе больше не писать, потому что было не о ком, — он тяжело втягивает воздух сквозь зубы. — но потом появился ты, чонгукки. знаешь, это прозвучит до глупого смешно, но мы встретились в странный период моей жизни. почему ты никогда не спрашивал хосока или джина, откуда взялось это нелепое «шуга»? хотя, наверное, они бы тебе ответили, что дело в том, что в средней школе я отлично играл на позиции атакующего защитника. на самом деле, в молодости я подсел на ксанакс и чуть не умер. если честно, чонгукки, я вообще не тот человек, который заслуживает, чтобы его любили, и я не хотел открывать тебе эту сторону жизни, просто боясь потерять. чонгук медленно протягивает руку, переплетая их пальцы. — знаешь, мы ходили с юнджи в парк аттракционов, катались на чёртовом колесе, ели одну сладкую вату на двоих, я подарил ей цветы, а она сплела мне браслет. мы пили банановое молоко из одной упаковки, сидели на крыше и смотрели на звёзды, украли упаковку жвачки из магазина, и я понимал, что все эти вещи я никогда не смогу сделать с тобой, но она не подставляла мне спину, и я всегда помнил, что она — это не ты, она не человек, которого я люблю, — он берёт юнги за вторую руку. — она много говорила о тебе, юнги, она рассказала о тебе почти всё, и я понял, что за столько лет прожитых вместе я могу принять тебя. но, даже не смотря на то, что ты поворачиваешься ко мне спиной, я не смогу жить с человеком, который мне не доверяет. юнги сильнее сжимает его руки, чувствуя, как намокают щёки, и ниже опускает голову. ему бы хотелось сказать «прости», повторить это тысячу раз, но он знает, что голос будет предательски дрожать, поэтому он просто позволяет младшему крепко себя обнять.

~~~

бар чимина (оказывается, что отец тэхёна подарил им на годовщину, на минуточку блять, целый долбанный бар, и юнги ещё предстоит пережить это) называется «a journey of a thousand miles», и юнги чувствует себя здесь так, будто встречает новый год у себя дома в тэгу. сам чимин в красном свитере стоит за стойкой в обнимку с обмотавшимся гирляндой тэхёном, у которого, на самом деле, волосы приятного персикового цвета. хосок, джин и намджун что-то активно обсуждают, сидя за противоположным концом стола, и мин даже не пытается прислушиваться. чонгук в простой чёрной водолазке и с мягким розовым румянцем от выпивки сидит справа, и юнги держит его за руку, впервые за долгое время чувствуя себя абсолютно счастливым. юнджи в красивом тёмно-зелёном платье и с красным праздничным колпаком на голове подходит к их столику, ставя два бокала шампанского перед старшим, и тихо шепчет ему на ухо: — ты уже сказал чимину, как называется твоя новая книга? у неё снова чёрное, идеально уложенное каре. юнги зарывается рукой в свои растрёпанные, выкрашенные в такой же чёрный волосы, и легко улыбается. — пускай будет сюрпризом.

Они поклоняются Солнцу 4 раза в день, практикуют сексуальную магию и регулярно принимают наркотики… Алистар Кроули.