Не(избе)жность

У его — их — судьбы розовые волосы и глаза глубиной с Тирренское море у берегов Капри, где они впервые встретились. Бруно запасается терпением: в конце концов, Леоне вскоре после знакомства полез с ним в драку, и Наранча с Фуго сцепляются по пять раз на дню, и Миста до сих пор скандалит с официантами, охранниками и всеми, кто, как ему кажется, косо на него посмотрел. Триш такая же, как они: проверяет границы допустимого, и капризничает (откажи — сломается и заплачет, но не как избалованный ребёнок, а как ребёнок забитый — тихо и обречённо), и отчаянно храбрится, и втягивает голову в плечи, стоит с ней не согласиться, и вздёргивает подбородок как-то очень знакомо, когда говорит. Леоне долго наблюдает за ней, сжимает и без того узкие губы, а потом усмехается и кивает будто бы самому себе, коротким движением руки привлекает внимание Буччеллати и беззвучно приоткрывает рот. «Посмотри, — читает Бруно по губам, — это твоё, это ты». Бруно хмурится, хочет возразить ему — и ловит себя на зеркальном жесте, недоверчиво касается подбородка пальцами и останавливается. На оскал Аббаккио страшно глядеть со стороны, но вообще — это улыбка. Чем дальше, тем яснее становится: все должны умереть. У мёртвого Прошутто очень спокойное лицо; Бруно надавливает пальцами на залитые кровью веки и закрывает бывшему врагу глаза, окидывает взглядом изломанное, перемолотое тело и спрашивает себя: смог бы он так же? Наверное, смог бы. Полгода назад Прошутто курил, разгоняя рукой дым, любил виски, дорогие машины и высоких брюнеток, верил в талисманы на удачу и у всех на глазах беспощадно отчитывал Пеши за недостаточную жёсткость. Он-то не стал бы прикрываться девчонкой. Или стал бы? На что все они готовы ради этого задания? Триш теперь хочет правды, и требует, и просит. Этой правды у Бруно полные карманы, только несёт от неё кровью и дерьмом. Не то, чего достойна дочь босса. Чего она заслуживает. Moody Blues показывает, как застрелился Периколо, знавший всё, и они с Аббаккио переглядываются — это конец. Мало кто сделал для Пассионе больше, чем Периколо, и всё-таки его не пожалели. Кого пожалеют? Бруно должен злиться на Триш, но внутри будто ослабла пружина, раскручивается спиралью; он вспоминает ночные огни Неаполя, отражающиеся в тёмной воде залива, и холодный ветер с моря, и голоса в утреннем порту, и шорох гальки под подошвами ботинок, если брести вдоль береговой линии, в тумане. В лифте, когда Триш вздыхает, тянется к нему и вкладывает в его ладонь дрожащие ледяные пальцы, он бережно пожимает её руку, просто чтобы приободрить, а потом разорвать прикосновение, — и не отпускает. Ему не уйти живым с колокольни Сан-Джорджо-Маджоре, и никому не уйти, но… Девочка-судьба с розовыми волосами, кто же тебе виноват?