С войны никто не возвращается таким, каким туда ушел.

***

— Люциус, я в который раз тебе повторяю, — мужчина устало потёр переносицу, — тебя не пустят к Паркинсону, да и вообще к кому-либо из Пожирателей. Хоть ты и считаешься полностью реабилитированным, я не могу дать тебе разрешение. Что бы ты там не говорил. Блондин, до этого отстраненно стоявший в дверях кабинета, подошёл вплотную к столу, чуть склонился над Кингсли и положил прямо перед ним письмо. На лице Малфоя, не выражавшем никаких эмоций, в ехидной усмешке растянулись уголки губ; отстранившись, он сел в кресло напротив напряженного мужчины и закинул ногу на ногу. — А что, если я скажу вам, господин министр, что прошу разрешения посетить Азкабан не для себя, а для нашего обожаемого Золотого мальчика? Неужели вы откажете Национальной гордости? Общественность вряд ли послушает вас, она встанет на сторону Героя. Вы же понимаете это? Бруствер жестом попросил Малфоя перестать говорить, а сам принялся бегать глазами по строчкам, то и дело перечитывая некоторые по нескольку раз. Как бы ни пытался министр держать лицо, его брови постоянно то поднимались от удивления, то хмурились от недовольства и непонимания. Люциус благоразумно молчал, следя за забавной реакцией Кингсли, он уже нисколько не сомневался, что как только письмо будет отложено, его отправят в Азкабан, но вернется он с как минимум одним освобожденным заключенным, а в идеале - с двумя. К тому времени, мужчина за столом перестал читать и поднял полный недоумения взгляд на блондина. — Я не понимаю, чем он руководствуется, — пытаясь взять себя в руки твёрдо говорит мужчина, — То что Гарри просит. Это... — он потер ладонью нахмуренный лоб, — Отправляйтесь в Азкабан с моими людьми, Люциус. Поговорите с Теренсом. А я отправлюсь к Верховному чародею в Визенгамот, может, получится что-нибудь придумать. Что только не сделаешь ради должности в департаменте? Даже за министром можно побегать. Хотя, должен признать, это было весьма забавно, особенно лицо Кингсли, когда он читал письмо. И в целом не пришлось даже на толику терять Малфоевского лоска и самоуважения. По-правде, я же мог этого всего не делать, договор с Поттером мы не скрепляли магией, так - лишь на словах, мог ведь получить место в министерстве и отказаться таскаться с Героем и его женитьбой. Но...Что-то есть в этом нынешнем Гарри Поттере: какая-то твёрдость, уверенность, принципиальность, да и выглядит он не просто, как мальчишка, а как вполне серьезный мужчина. И цену себе знает, и нагло использует своё положение в обществе, да что уж тут — открыто шантажирует самого министра. Может, шляпа ошиблась восемь лет назад, и Гарри Поттеру самое место в Слизерине? Да, Люци, никогда бы не подумал, что ты будешь испытывать такое трепетное уважение к Национальному герою. Даже несколько обидно потерять такого многообещающего союзника и партнера. Мы бы определенно сошлись в деловых вопросах... Ох, Поттер-Поттер, сдались тебе эти магглы?

***

Родители! Они живы, Боже! Мама, папа. Но как? Как это возможно? Азкабан. Им бы не удалось сбежать. Люциус. Но как? Они живы! Они рядом! Мамочка! Тысячи мыслей проносились в голове, она вовсе не слышала, о чём говорили вокруг неё пару минут назад в кабинете директора и сейчас, находясь в Малфой-мэноре. До её безумного сознания доносились лишь обрывки фраз. Она вцепилась в руку матери, сжимая ее ладонь в своей, как малолетний ребёнок, который боится, что если хоть чуть-чуть ослабит хватку — мамочка пропадёт, бесследно исчезнет, а всё, что происходит, окажется лишь розыгрышем больного, искалеченного воображения. — Милая, — женщина нежно проводит рукой по её щеке и заправляет за ухо переднюю прядь, — Пэнси, дорогая, нам нужно кое-что обсудить с тобой. Она бездумно, словно болванчик, кивает, глядя в глаза матери - такие нежные, любящие, родные - слёзы снова текут по щекам. Тяжелая рука отца заботливо опускается на плечо и приобнимает. Всё будет хорошо. Я сделаю всё, лишь бы так и было. — Прошу прощения, — из мыслей ее вырвал ледяной, жесткий голос, — мисс Паркинсон, я надеюсь, что вы в очень скором времени возьмете себя в руки и выслушаете меня. Девушка резко перевела расфокусированный взгляд с камина на говорящего и попыталась сосредоточиться. Она с самого детства знала этот тон, эти твёрдые, властные интонации, холодные и бесстрастные серые глаза. Она тряхнула головой, словно прогоняя нахлынувшие из прошлого воспоминания, и уставилась на Люциуса. — Я рад, что смог привлечь твоё внимание, Пэнси, — он сел на кресло справа от дивана, где сидели Паркинсоны, — Ты знаешь, какое наказание было объявлено твоим родителям? — не дожидаясь ответа, он продолжил, — Да, пожизненное заключение на нижнем уровне Азкабана. Одна из высших мер наказания для преступников: одиночество, сырость, холод, голод, запрет на посещение и любые контакты с людьми, даже такими же заключенными. — Да, но как же... — перебила она, но тут же замолчала и нахмурилась, опасаясь за реакцию Малфоя. Он не выносил, когда его перебивают. Но сейчас он только удивленно взглянул на неё и уголки губ слегка дрогнули в легкой ухмылке: — Ты задаешь правильные вопросы. И мыслишь в нужном направлении — в руке у Люциуса оказался бокал с огневиски, а через несколько секунд точно такой же был протянут отцу девушки, — Давай вместе подумаем, Пэнси. Раз твои родители сейчас здесь, со мной, значит - — Они свободны, — почти шёпотом сказала она. — Да, всё верно, они свободны. — он поболтал янтарный напиток в бокале, затем сделал небольшой глоток и едва заметно улыбнулся. — В чьей власти находится Азкабан? — Министерства и, наверное, верховного суда... — едва слышно произнесла она. — А как ты думаешь, Пэнси, есть ли кто-нибудь выше Министра и Визенгамота? Могущественнее, влиятельнее, сильнее. Тот, на чью сторону встанет общество в любом вопросе? — Я не понимаю, к чему вы ведете, мистер Малфой, — в голове эта фраза звучала гораздо тверже и жестче, а по факту голос дрожал, едва ли не срываясь на шёпот. Она посмотрела прямо на отчего-то ухмыляющегося мужчину, который залпом осушил бокал, и нахмурилась. Что за бред! Люциус опять плетет интрижки, завязывает туже узлы и говорит одними загадками! Нет чтобы прямо сказать, нужно ходить вокруг да около. Чего от меня хотят? О чём конкретно спрашивает Малфой, что ему нужно от меня? Мысли бесконечным потоком сплетались между собой, образуя шквал догадок и ураган домыслов. Бессвязные, но, почему-то, скрученные вместе идеи разрывали голову изнутри. Нужно начать сначала. Точнее, с конца. Да, с данного момента. Я с родителями в Малфой-мэноре. Их освободили, однозначно. Во-первых, они бы не смогли сбежать, во-вторых, не пошли бы в школу, в-третьих, Люциус не стал бы рисковать ни должностью, ни своей шкурой, ни жизнью своей семьи. Значит, был указ об их освобождении. И никто не знает об этом, в "пророке" не было и слова о помиловании Пожирателей. Но какова цена этой свободы? Кому это нужно? И причем здесь я? Она не понимает, что ищет, какую истину спешит откопать, но уверена — ответ рядом. Вертится на кончике языка. Лежит на поверхности, прямо перед её носом, это что-то настолько очевидное, что она в упор не замечает этого. "Нам нужно кое-что обсудить"— что обсуждать? Зачем? Мысленно она уже давно схватилась за голову, стремясь унять рой мыслей и пронзительную боль, но внешне старается выглядеть спокойно и уверенно, но складка на лбу с потрохами выдает ее под напором бесстрастных глаз. Они смотрят на неё, изучают, словно пробираются вглубь мозга, чтобы прочесть ее мысли. И вот! В серых глазах загорелась искра, а губы растянулись в довольной улыбке. Обрывки фраз всплывали в сознании. Что в них общего? "Кто влиятельнее Министра", " На чью сторону встанет общественность", "Пожизненное заключение в Азкабане". Люциус сам должен был если уж не отправиться к дементору, то сидеть вместе с родителями на нижнем уровне этой треклятой тюрьмы. "В чьей власти Азкабан" — ПОТТЕР!

***

Черные, мрачные стены спальни еще сильнее давят на покалеченный рассудок. Тишина угнетает. Бьёт настолько сильно, что накатывает беззвучная истерика: тело ломит, грудь болит, дышать невозможно, а желание шагнуть с астрономической башни просто неосуществимо, пока профессор сверлит проницательным взглядом. — Драко, ты уверен? — блять, Северус, я ни в чём не уверен! — Послушай, — вымученно поднимаю глаза, — Я могу убедить Люциуса. Он прислушается. — Со мной всё в порядке. — Драко... — Со Мной. Всё. В Полном. Порядке, — шиплю сквозь зубы. — Я сейчас же отправлю вашему отцу сову, Мистер Малфой, — ооо нееет, опять этот переход на официальное "вы". Ненавижу, когда он так делает! Письмо отцу? Да пожалуйста, блять! Не волнует! Совсем. Совершенно. — Дожидайтесь Люциуса здесь. Уверен, он прибудет очень скоро. И что? Что я ему скажу? Прости, папаня, у моего чокнутого крёстного поехала крыша на фоне ностальгии о неразделённой любви, и он решил запереть меня в Мэноре на пару месяцев? Или, "Пап, прости, я люблю Поттера и хочу сдохнуть, ведь он меня — нет". А может: " Пап, запри меня в мэноре или отправь куда-нибудь за океан, потому что я видеть не могу эти зеленые глаза, в которых только гребаное безразличие". Интересно, отец сразу заавадит меня? Или, услышав такие вести, попробует выбить всю дурь из моей тупой головы с помощью Круцио? Ненавижу. Зачем Северус сует свой и без того длинный нос в чужие дела? Чёртовы Поттеры! Ненавижу!