shave it up

Уж чего только Амалия ни придумывала, уж как только вокруг Ипполита Александровича ни вилась, а все как об стенку горох. Хорош собой гусар, в силушке своей уверен и мужественности, голова безбашенная, грудь в наградах. Невозможно его будто в лужу посадить. Нечем смутить, унизить. Скажет ему, мол, целуй мои туфельки, а гусар только глазами блеснет: изволите ножку задрать али мне на полу распластаться? Возьмется за игрушку из гладкого дерева да использует по прямому назначению, а гусар только стонет да подмахивает, и еще непременно скажет, как давно с ним такой приятной неожиданности не случалось. Шлепать даже не бралась, и без того ясно, что еще добавки попросит. Невыносимые условия. А то вот возлежали как-то вместе на кровати Амалии, на простынях шелковых, одежды вокруг раскиданы в беспорядке, как их Зуров срывал. Попытался тот лапищей сигары нашарить, а нашел тряпку скомканную. — Это у нас что за зефир эдакий? — хмыкнул, разворачивая. — Пеньюар мой, из которого вы меня, животное, час назад доставали, как дитя нетерпеливое — конфету из обертки, — ответила Амалия. Любил Зуров хорошо, этого у него не отнять; и нега в теле была самая приятная после, едва находили силы ехидничать... — Ишь какая, — Зуров раскрыл тряпицу, повертел и уже откинул было назад, да вдруг Амалия села, в одеяло кутаясь, и руки его перехватила. Радостно загорелись опасные кошачьи глаза — Нет-нет, Ипполит Александрович, не торопитесь, что же вы. Неужто не желаете примерить? Внутри разгоралось нетерпеливое, жаркое — будто не сотрясалась Амалия в сладких судорогах добрую четверть часа подряд. Уж как ей хотелось увидеть лицо Зурова, окрашенное в краски неловкости! Сколько ночей об этом думалось, пока пальцы рассеянно блуждали под краешком такого же пеньюара. Сложный выдался субъект — Ипполит Александрович, но от того только приятнее было ожидание непременного успеха. И сейчас он так близок был, что у Амалии задрожали пальчики. — Примерить? — протянул Ипполит. Сомневается, сомневается — ликовала Амалия, ах, как сладко, сейчас она почти любила его только за то, как кружила голову близость победы. — А как же. Я ваш мундир надевала, и вы меня уважьте, покрасуйтесь в моём белье. Или вы против, Зуров? — Так порву же, — Ипполит приподнял пеньюар, развесив перед своим лицом. Лицо хорошо было видно сквозь розовую газовую ткань, словно сквозь сладковатую дымку. — Вон какая тонкая, нафранцузили, понимаете ли, а я такой медведь... — Зуров, у меня таких два комода, не выдумывайте. Отговаривается, юлит... Амалия опустила ресницы, прикрывая глаза, чтобы не выдать взглядом своего дрожащего предвкушения. Ипполит Зуров, медведь, гусар — в женском кружевном исподнем. Какой мужчина сможет вынести такое с честью? Какая женщина сможет перед этим устоять? — Ну как скажете, краса моя, только потом чур — не плакаться, что я вас последнего лишаю-с... Ипполит пересел, привстал на колени, демонстрируя широкую грудь, идеально вылепленный торс и мускулистые бедра, меж которыми покачивался обмякший, но все равно изрядных размеров хер. Закрутил по-всякому перед собой пеньюар, пока Амалия откинулась на спину, любуясь действом. — Это как же... тут ленточки, тут ниточки... когда снимаешь, оно-то о механике не думается... эээ, вон оно как! Нашел, наконец — куда голову, куда руки, да и нырнул в розовое облачко. Амалия затаила дыхание, ожидая явления рыжеватых кудрей из кружевной горловины, как не ждали явления Венеры из пены морской. — Приятно пахнет. Тобой, — Ипполит улыбнулся, расправил складки на бедрах и глянул из-под челки лихим зеленым взглядом. — Ну как вам, Амалия Казимировна? Ткань не треснула только чудом, но где на Амалии газовое облачко лежало воздушными складками, там по Ипполиту оно оказалось растянуто обтягивающим манером, как у непристойных французских модниц. Амалии пеньюар спускался почти до колена — Ипполиту едва прикрыл бедра, головка хера кокетливо выглядывала из-под кружевного края, там, где были у Амалии приподнятые аккуратные груди, у Ипполита в вырезе декольте красовалась густая курчавая поросль. Такая же просвечивала в паху, мохнато покрывала плечи и бедра, цеплялась за нежную ткань. Непривычно и изрядно тем возбуждающе, Ипполит ладонью провел от шеи до живота, и Амалия не могла оторвать взгляда. — А к телу приятно, — задумчиво сообщил Ипполит. — Амели, как я тебе, хорош? — Зачем же спрашивать, если можно увидеть самому? — мурлыкнула Амалия и поманила за собой. Благо, зеркало в комнате имелось. Зуров встал перед ним во весь рост, расправил плечи. Амалия завязала красиво атласные бантики, обвила руками талию, скользнула когтистой лапкой под воздушный розовый край, царапнула кожицу рядом с густой линией, идущей от волос к паху. — Хорош, — сказала, ничуть не кривя душой. — Сидит не хуже мундира, — согласился Ипполит. И Амалии ужасно захотелось надавать ему пощечин, потому что Зуров был совершенно прав. Нежный розовый пеньюар, который превратил бы в застенчивую недо-девочку какого иного офицера, Ипполиту был к лицу и к стати, ко всем достоинствам. — Не по нраву? — спросил Ипполит с рокочущей мягкостью, ручку Амалии перехватывая и к губам поднося. — Эх, Амалия Казимировна, где ж вы были во дни моей разудалой юности? Вот, помню, была у нас история — проигрался один корнет в карты. Денег не имел, ставил исполнение желания. А товарищи мои возьми и загадай ему, мол, пойди на бал в дамском платье. Благо, сам корнет — кудри золотые, губы бантиком, глазки прозрачные, краснел так — вам бы понравилось... Ну, делать нечего, долг есть долг. Сбрил все, что мешалось, напялил так сказать униформу, и мать моя! Я вам клянусь, даже те из наших, кто о содомском грехе не помышляли ни разу ни до, ни после, божились, что признали бы в таком прехорошенькую девицу. А когда я к нему лапой под юбки полез — как он мне припечатал-то по физиономии! И краснел аж до груди, вам бы понравилось. Не то что я, — сказал, вздохнув горестно, будто бы сочувственно, и снова себя поверх пеньюара погладил. — Медведь, он и есть медведь. А вы-то другого желаете, верно я говорю? — Я желаю, — Амалия приподнялась на цыпочки, чтобы мочку уха его сжать сначала в губах, а потом зубами. — Взять деревянный хер, перегнуть тебя через спинку дивана и отыметь в этом хорошеньком пеньюаре. Понятно, Зуров, душа моя? — Извольте, как ж не понять, — усмехнулся Ипполит, ус подкручивая. — Всегда готов услужить. — Так приступайте, — Амалия толкнула его меж лопаток, направляя. Покуда сама с ремешками занималась, что протягивались через талию и бедра, чтобы игрушка крепилась полагающимся образом — невольно разулыбалась широко и немножко опасно. Прав был Зуров, медведь, которого не смутить и не обидеть; но подал он Амалии иную идею, сам того не зная. Оставалось только подготовиться, чтоб её применить в полной мере и потом результатом насладиться. Ну а раз уж ленточки и кружево красили кого угодно, с медведем включительно, то и роскошный пеньюар в подарочной коробке Амалия на адрес Ипполита доставить приказала тем же вечером.

***

После горячей ванны Ипполит был разомлевшим, распаренным и раскрасневшимся, как хорошенький поросеночек, о чем Амалия его и уведомила. — В чем тебе не отказать, так то в умении делать комплименты, — восхитился Ипполит. Амалия на это чмокнула его в губы и укрыла полотенцем. — Тише-тише, я о тебе позабочусь, — мурлыкнула она в розовое ипполитово ушко, и тот немедленно смягчился под ее руками, как кусочек масла на солнцепеке. За это Амалия потрепала его по загривку, как послушного кобеля. Вытерла она гусара сухо-насухо, от головы до пят. В руки не далась, увернулась от нахальных лапищ. Оставила Ипполита сидеть на бортике пузатой белой ванны. — Никуда не уходи, — мазнула по губам острым коготком. — У меня на вас планы, Ипполит Александрович. — Мне понравится? — оживился Ипполит. Амалия не ответила, но усмехнулась. Вернулась она с целым тазом теплой воды и ворохом полотенец. В полотенца была завернута новехонькая бритва, помазок и несколько баночек с мыльными веществами и ароматными маслами, утешающими кожные раздражения. — Усы сбрить дам не раньше, чем ты сама дашь мне на карточном столе. Это Ипполит сообщил, смеряя подозрительным взглядом вещицы в руках Амалии. — О, милый... — только и сказала Амалия на это. Разложила инструмент по туалетному столику, встала меж ипполитовых расставленных широко коленей, взяла в ладони его упрямое красивое лицо. — Сидите смирно. Брить мужчинам лица Амалии случалось, и не раз — еще в эстернате практиковались на мальчиках, начавших пробиваться первым пушком. Было совсем не сложно повторить процедуру. Растереть меж ладонями пушистую пену, смазать квадратный росчерк челюсти ласкающими движениями пальцев... Бритва опасно блестела, но Амалия все равно проверила остроту пальцем и удовлетворенно показала Ипполиту мгновенно проступившую капельку крови. Ипполит поджал губы. — Боитесь, любезный? — проворковала Амалия. — Вы всегда вольны отступиться. — Амалия Казимировна, с огнем играете. Это, видимо, означало, что отступать Ипполит не станет, теперь так точно. Однако расслабленности в его теле поубавилось. И зря — ранить его в планы Амалии вовсе не входило. Во всяком случае, телесно. Она прошлась по лицу аккуратно и очень ровно, снимая слой вчерашней щетины. За кудри потянув, приподняла голову и прошлась по бычьей шее по самый кадык. Очертила контур бакенбард не хуже профессионального брадобрея. Стерла мыло, промокнула салфеткой лицо, налила в ладони лосьон, чтобы смазать гусару щеки. Тот дрогнул ресницами, осторожно выдохнул. О, наивность. — Ц-ц-ц, милый, мы только начали. Ипполит остро глянул из-под ресниц. Амалия тщательно промыла бритву, обтерла до сухости, блеснула сталью на свет свечи. Снова черпнула пальцами пену. Белые мазки аккуратно легли на плечи, покрывая их со всей тщательностью. Медведь был велик и волосат, и потому мыла Амалия взяла с собой с большим запасом. Кожа здесь была много грубее, брить было непривычно. Ипполит вздрогнул от первого касания, потом от второго. — Что-то не так, граф? — лукаво спросила Амалия. — Щ-щекотно. Он старался не выказывать своего удивления, Амалии же это было только на руку. Шурх-шурх — бритва была из поющих, работала на совесть; вскоре розовенькие, как у новорожденного, плечи показались из-под комьев пены. Амалия смыла остатки, пальчиками очертила гладкость, выискивая пропущенные волоски. Начисто с первого раза. Ну надо же. — Амалия Казимировна, вы не утомитесь ли с таким фронтом работ? — поинтересовался Ипполит, наблюдая, как смазывает Амалия его широкую грудь. — Как заботливо с вашей стороны, — тонко улыбнулась Амалия. Шурх-шурх, заскользила бритва. Волосы на груди у Зурова были чудесные, с медным отливом и такие же кучерявые, как на голове. Снимать их было жаль почти до слез, но волосы не ноги, говаривал сам Зуров — отрастут. А точку зрения Амалия почитала донести необходимым. Шурх-шурх. Кожа под волосами оказалась бледнее. Выпуклые шрамы, которые Амалия ранее только нащупывала, теперь проступали во всей красе, расчерчивая белыми полосами грудную клетку. Амалия плеснула на грудь водой и усмехнулась от того, какими крохотными комочками поджались коричневатые соски. С особой тщательностью обошла бритвой и их, снимая все до последнего волоска. — Упритесь руками в дальний бортик, Ипполит Александрович, — Зуров выполнил команду, и Амалия осторожно опустилась на колени. Прошлась по животу мыльными пальцами, покрывая от пупка до паха пеной. — Амалия... — Вы против? Ипполит отчетливо сцепил зубы, на животе напряглись мышцы. Что ж, Амалии было удобнее скользить бритвой, очерчивая замечательный рельеф. Здесь волосы были уже темнее и сужались до тонкого ручейка, прежде чем заколоситься бурно вокруг детородного органа, сейчас беззащитно мягкого. Амалия с большим удовольствием полила живот сначала водой, смывая остатки пены и волос, потом — ароматным маслом. Втерла его с той же тщательностью, что в плечи и грудь; нагой пресс масляно заблестел, как у танцовщиков в борделях для мужеложцев. Амалия нашла это привлекательным. — Теперь будьте особо осторожны, мой хороший, — мурлыкнула она, очищая бритву заново. — Могу сказать вам то же самое, — выдохнул Ипполит. — Амели. Ты всерьез? — Я когда-то бросала свои прожекты на середине пути? На это Ипполит ничего не ответил. Основную кустистость Амалия сняла быстрыми щелчками крохотных ножниц, причем на каждый негромкий звук Ипполит вздрагивал так, словно ожидал, что его мошонка будет следующей. Только потом — взялась за пену и медленно растерла её по паху. Но тем дело не ограничивалось, разумеется; ловкие пальчики обмазали и мошонку и все окружение мощного хера, скользнули меж разведенных ног, тщательно обойдя — Ипполит дрогнул снова — сладкое местечко аккурат промеж яйцами и анусом, от нажатия на которое Ипполит обычно жмурился и подергивал ногой, как хорошо почесанная псина. Теперь то же самое, но лезвием. Амалия слукавила бы, сказав, что у неё самой не замирает сердце от тонкости операции, напоминанием об остроте ныл порезанный палец; хотя, разумеется, её страх ошибиться был несопоставим со страхом Ипполита получить пренеприятные ранения в самой интимной области. Однако рука её не дрожала, а Ипполит — превосходно держал себя, за что был удостоен мягкого похлопывания по круглому колену, когда Амалия в очередной раз обтирала бритву. Шурх-шурх, скользила она, снимая совсем крошечные комочки волос с нежнейших изгибов, обнажая местечки, которые, вероятно, видели свет дня в последний раз, когда Ипполит еще сосал титьку кормилицы. Амалия проверила пальцами — кожа на ощупь была бархатиста, на цвет — коричневата почти как соски. Не удержавшись, она придержала в ладони хер — было что-то умилительное в том, чтобы играться им как детской игрушкой. И то пока он мягкий, а погладишь... — Амалия Казимировна, вы полагаете, это подходящий момент? — Ипполит, — Амалия приблизила губы к кончику, прикрытому нежной кожицей. — Не слушайте Ипполита Александровича. Пусть хоть один наслаждается... — Мы с ним насладимся как-нибудь потом. Довольны делом рук своих, прекрасная? — А вы торопитесь, граф? Амалия удостоила мыльный орган коротким поцелуем и быстро обмыла Ипполиту пах. Обтерла бритву, зачерпнула еще пены. Ипполит глянул подозрительно, поскреб по привычке грудь и уставился на свою руку с таким непониманием, будто это она была повинна, что чувство оказалось непривычным. — Я полагал, вы утолили свою жажду риска, пройдясь лезвием по моему жеребцу. Вам мало? — Я не закончила, Зуров. Извольте вернуться на позицию. Первой она взялась за левую ногу. Если в паху волос было много и все курчавые, то здесь — густые и пружинистые, что твоя проволока. — Мне придется затачивать бритву, чтобы выбрить вторую ногу, — заворчала Амалия, проходясь по ноге от бедра до колена и от колена к лодыжке с гораздо большей смелостью, чем до того. — Простите, что доставляю неудобства, — едко ответил Ипполит. Вниз он смотрел с огромным непониманием, и Амалия могла его понять: хер, расположившийся на исключительно гладкой коже вместо кустистых зарослей, смотрелся несколько чужеродно. — Прощаю, — в тон ответила Амалия. Ступню Ипполита она поставила себе на колено и аккуратно прошлась бритвой по пальцам на ногах, снимая волоски даже с них. Процедура с ногами Ипполита несколько успокоила, и руки он протянул с лихой обреченностью смертника. Шурх-шурх, пропела бритва, снимая с предплечий шерсть. Амалия мокрой рукой откинула волосы с лица, выдохнула, шлепнула Ипполита по голому бедру. — Подымайтесь, родимый. — Так точно, — гусар с довольным кряхтением разогнулся, но перешагнуть через кипу уже грязных полотенец Амалия ему не позволила. — Извольте теперь упереться в бортик. — Пра-ашу прощения? — Руками вытянутыми — в бортик, согнувшись, как когда вас со спины брать изволят, — охотно пояснила Амалия. — Вот бешеная. Не надоело? — Надоедают исключительно ваши вопросы, милый мой. Марш-марш! Добрым в офицерах всегда было умение следовать приказу. Ипполит покорно встал на позицию, повел плечами, готовясь. Амалия прижалась губами чуть пониже трогательных завитков на затылке, вырвав у медведя довольное урчание. Обеими ладонями огладила спину, покрывая её пеной. Не столь ворсисто, как на груди, но тоже заслуживает внимания. Шурх-шурх. Амалия чувствовала себя утомившимся сенокосцем. Шурх-шурх. Мыльные разводы стекали по бокам, капали им под ноги. Шурх-шурх, обнажались лопатки, ловко обходило лезвие каждый позвонок. Шурх-шурх. — Амалия, ссссс... — Да-да? — Амалия сыто усмехнулась, мыльной рукой раздвигая ягодицы. Щедро намазала пеной уязвимо выставленную расщелину, придерживая в том же положении — прижала лезвие на мгновение к кожице плашмя. И снова — шурх — заскользила, снимая самые упрямые и неприятные волоски. Когда она закончила, Ипполит добровольно сполз на колени. Видать, совсем не держали пережившие напряжение ноги. Амалия пригладила сочувственно мокрые кудри, обтерла бритву и аккуратно заставила Ипполита задрать одну руку. — Последний рывок, — мурлыкнула над ухом, целуя взмокший висок. — Два. И будете свободны, Ипполит Александрович. Побрить подмышки должно было быть проще, чем пах или гусарский филей; на деле же Ипполиту хватило одного касания чутких пальцев, чтобы беспомощно дернуться. — Щ-щекотно. — Терпите, милый мой. — Тебе легко говорить! Амалия улыбнулась широко, урчать хотелось точно сытой кошке. — Если вы порежетесь, будет ужасно грустно, Зуров. Ипполит со всем старанием держал себя в руках, но то, что Амалия двигала лезвием нарочито легко и медленно, никак не облегчало ему задачу, заставляя гусара буквально извиваться у Амалии в ногах. Чудом была взята первая подмышка. Перед второй Зуров взмолился о короткой передышке, и общим решением был снова передислоцирован на бортик ванной, поскольку длительное стояние на плитах пола не было на пользу его коленям. Пока усаживался — Амалия не могла налюбоваться на то, как ходят под гладенькой кожей сильные мышцы. Ай, медведь, до чего же хорош... — Готовы? Готов Ипполит не был, но накрепко зажмурился и кивнул. И снова чудовищно медленно лезвие прошлось по бархатной впадинке, а потом еще раз — уже по гладкой коже, будто бы снимая тонкую щетинку, на деле — издевательски лаская. Не устояв, Амалия поднырнула под руку и прижалась к впадинке губами. Там так же ощутимо, как на шее и в запястьях, колотилось серденько. Амалия притерлась носом, вдыхая ароматы мыла и масла. Ипполит снова немужественно дернулся, и охнул, когда Амалия проследила ниточку пульса языком. — Гусар-р, — проурчала она с тонкой насмешкой. — Это все из-за лезвия, — слабо возразил Ипполит. — Меня сейчас ветерок и тот раздразнит. Амалия проверила, и правда, когда она подула во влажную подмышку, Ипполит тонко всхлипнул и подскочил с бортика. — Закончили, Амели? — Пожалуй, — протянула Амалия разочарованно — она только вошла во вкус. — Славно, — буркнул Ипполит и прошлепал мокрыми еще ногами в спальню. Амалия проследовала, не заботясь убирать за собой — ее горничные видывали и более странные вещи, а посплетничать им только на пользу. Наблюдать за тем, как Ипполит пытается облачиться в рубаху, было смешно почти так же, как видеть на льду неразумного щенка. Нет, ноги у гусара не разъезжались, но от прикосновения ткани к коже он ощутимо вздрагивал, будто ему было больно или щекотно. Амалия обняла его со спины, провела пальчиками по выбритой груди, по животу — Ипполит задергался, весь, Амалия чувствовала напряжение мышц под прикосновениями. — И вы не хотите посмотреть на результат? — поинтересовалась она тоном, который подразумевал один правильный ответ. Ипполит помедлил, потом кивнул. Вместе они подтанцевали к зеркалу, и Амалия снова избавила Ипполита от рубахи. Вместо объятий — обошла по кругу, как лисица виноградное дерево, и разве что не облизнулась. Розовенький, гладенький гусар, похожий на конфетку, на вырезанную из кости статую, на хрупкий фарфор. Медведь? Лев? Какое там. Сними с дикого зверя шкуру, и окажется, что без нее он так же беззащитен, как любой другой человек; Ипполит смотрел на себя в зеркало недоверчиво, будто не узнавал себя, как не узнают малые дети батьку, сбрившего усы — оные, к слову, смотрелись странно теперь, когда остальное тело было глаже нежнейшего атласа. — Вам нравится? — Амалия царапнула коготками. — Не знаю, — Ипполит скривил губы в странной гримасе. — Я какой-то... — Да-да? — поощрила Амалия, целуя (нежное) плечико. — Голый? Он словно спрашивал у Амалии подтверждения. Амалия улыбнулась шире, осыпала поцелуями плечи и шею, грудь, нежные местечки под ребрами, опустилась мягонько на колени, чтобы расцеловать еще и бедра, и красноватые после знакомства с бритвой нежнейшие части. — Запомните, — зашептала она, — это чувство, мой хороший. Даже на шалого гусара найдется управа, даже Зурова можно заставить неловко переступать с ноги на ногу, желая прикрыться — нужно лишь проявить фантазию. Амалия с улыбкой подняла взгляд, снова чувствуя себя королевой, а яйца пристыженного Зурова — в своем наманикюренном кулачке. — Пойдемте, милый, мне возмутительно, что лезвие сегодня побывало там, где еще не был мой язык.